Белгородская рапсодия. 13.
Глава 5. Побег.
Профессор Грудинин только что вернулся из очередной своей поездки на места раскопок. В мае он визировал Ольвию, которая ещё до рождества Христова процветала в устье Днепра. Там на десятилетие растянулись археологические раскопки. Грудинин всегда привозил из экспедиции какие-то черепки, наконечники стрел, медные и даже серебряные украшения. Он изучал их вечерами, описывал, располагал в хронологическом порядке. Потом всё возвращал в музей в Москву со своими комментариями. В июне профессор участвовал в делах университета, оппонировал на защитах дипломов, задавал каверзные вопросы во время государственного экзамена, отбирал лучших студентов для научной работы.
И очень удивился профессор, что в выходной день не застал внучку дома. Нашел лишь записку, что уехала девчонка на берег Воронежского моря с друзьями до вторника.
И только начал гадать профессор, ругать ли внучку за легкомысленное поведение, или этот её поход — проявление профессорской наследственной тяги к путешествиям, а за доставшиеся от отцов и дедов качества характера ругать бесполезно, как раздался звонок у входной двери. Это Вера так торопилась, что не могла отыскать ключ в своем походном рюкзачке. Вместе с Верой предстали перед хозяином квартиры два его студента: Саша Бойков и Федор Романов. Это были хорошие студенты, комсомольские активисты, спортсмены, не пьяницы, но и не слюнтяи.
— Федул Фролович, — обратился к профессору Федор Романов. — Здравствуйте! Хорошо, что мы вас застали. Важное дело.
— Ты выслушай их, дедушка, — вмешалась Вера, — не перебивай, не сердись. И лучше присядем. Как твое сердце, дедушка?
— Да я, собственно, и не собирался сердиться, — буркнул Грудинин. — Сердце постукивает. Ты-то, Верунчик, с которым из них дружишь? В походе поссорились, что ли, раз вернулись до срока?
— Дедушка, не во мне дело, а в тебе! — взмолилась Вера. — Мое дело ещё не подписал папаня Галкин, а твое у него на столе, в НКВД. Дело, ты понимаешь, дедушка, де - ло!
— Бред! — развел руками профессор. — Проходите, молодые люди. И отвечайте, как на духу, чем мою внучку опоили? Что за шутки в постный день?
— Мы не шутим, Федул Фролович, — сказал Шурик. — Вера со мной дружит, и, надеюсь, мы с ней будем долго дружить. Кроме чая ничего мы не пили. Немного озерной воды, может быть, хлебнули. А вам оставаться здесь нельзя ни минуты. Рина предупредила нас, что за домом заранее устанавливают слежку. Органы знают, что вы в квартире, профессор.
— Давайте-ка присядем, коллеги, — пробасил Грудинин. — Рину какую-то приплели. Ринос — это носорог, как всем известно.
— Тракторина — наша подруга, — пояснил Федор. — Она помогает нам, хотя сама каким-то боком из органов.
— Тракторище — подходящее имечко для чекистки! — восхитился Грудинин. — Ещё не легче. Не носорог, так трактор «Фордзон». Хотя и мое имя — Федул — совсем уж анахронизм. Чем я мог провиниться перед чекистами?
— Федул Фролович, мы просим вас сейчас же скрыться из Белгорода, — сказал Федор. — Я вам после объясню, как мы дознались об опасности. Только завтра может быть уже поздно. Каждая минута тут играет роковую роль.
— Предлагаете обмануть НКВД? Ушмыгнуть? — удивился Грудинин. — Ох, ребята, не в моем возрасте кидаться в бега. Органы разберутся. Я для кремлевских мечтателей совершенно безопасен, даже заграничных контактов не имею. Я белгородский профессор, не москвич, не ленинградец. Что им от меня нужно? Моя кафедра? Так я хоть завтра на пенсию удалюсь.
— Для начала, профессор, я предлагаю вам пожить у меня, — продолжил излагать план бегства Федор. — Посоветуемся с дядькой Ондрием, как лучше из Белгорода исчезнуть. Он человек рассудительный, с чекистами знаком.
— А за Верочкой кто же приглядит? Я должен позвонить племяннице.
— Никуда звонить не надо, профессор, — перебил Грудинина Саша. — О Вере я позабочусь. У меня сестра, родители, бабки. Есть в нашем доме, кому Верочку блюсти, не сомневайтесь, не бойтесь, Федул Фролович. Верочка со мной не пропадет и к нам в институт поступит, ручаюсь…
— Не хочу я бежать, как проворовавшийся счетовод, друзья! Дело какое-то сочинили. Проспитесь, туристы!
— Дедушка, не сопротивляйся, — вмешалась Вера. — Это серьезно, очень серьезно. Ты переждешь на каких-нибудь дальних раскопках. Ребята скажут в ректорате, что ты в Ольвии. Запутаем следы.
— Что-то я не припомню, сбежал ли хоть один враг от чекистов?
— Троцкий, Федул Фролович, — сказал Федор. — Он из Абхазии в Турцию перебрался, а уж оттуда в Мексику. Смывались, вероятно, и другие, кто не дурак, но это государственная тайна.
— Я не Троцкий, молодые люди, я не миллионер, чтобы пережидать ураган в Париже.
— Дедушка, возьми из дома все деньги, — распорядилась Вера. — Я как-нибудь пока с Шуриком, а после свяжусь с тетей Ксенией в Киеве. Мне-то ничего чекисты не сделают! Я их не боюсь.
— И я не боюсь, внученька! — Федул Фролович погладил девушку по макушке, как маленькую. — Я старый, а старость — это ступенька в вечность. А побег — это уже признание вины.
— Не побег, профессор, — поправил Грудинина Федор. — Мы предлагаем вам уехать по своим делам. Не от допроса сбегаете, не из-под стражи, и повестку вы ещё не получили. Так ведь? Нет повестки — нет и нарушения социалистической законности. Хотя «берут» у нас без предупреждения. А вы, Федул Фролович, предупреждены.
— Я надеюсь, Федул Фролович, что вы будете первым, кто не ждет мясника, как блеющий ягненок, а покажет дулю органам, — сказал Саша. — Удача в том, что в походе с нами была дочь самого Товстоногого… Короче, оставим философию. Предупрежден, значит вооружен. Ягнятам приказ: молчать и бежать без оглядки.
— Пожалуй, соглашусь. Praemonitus, praemunitus (Предупрежден, значит, вооружен (лат.)). Это даже увлекательно, словно перечитываю Жюль Верна или Майн Рида, — произнес Грудинин. — Одобряешь, внученька?
— Одобряю, дедушка, одобряю! — захлопала в ладоши Вера.
— Тише! Ради бога, тише! — потребовал Федор. — В доме есть женское платье, которое подойдет вам, профессор?
— Верочкины наряды. Я слишком грузен, друзья мои, чтобы маскироваться под школьницу! — улыбнулся Грудинин. — Хотя в сундуке все ещё хранятся старые тряпки теток и бабок. Это были дамы в теле. Может быть, пригодятся?
— Я поищу, дедушка! — воскликнула Вера. — Шурик, помогай!
— Какой-нибудь шалью закутаем лицо, — посоветовал Федор. — Ваша борода, Федул Фролович, не идет ни тетке, ни бабке.
— Ой, халтура! — расстроился Федор, когда профессор Грудинин, как романтический гимназист, намеревающийся в платье дуэньи проникнуть в дом сеньориты, облачился в старомодный салоп девятнадцатого века. — Пригнитесь чуточку, Федул Фролович, словно бы у вас радикулит. И ногу подволакивайте, как будто страдаете ишиасом. Я немного понимаю в медицине. Семейное! От родителей передалось, пока был школьником.
— Да, Ваню Романова, терапевта, половина Белгорода знает! — согласно кивнул Грудинин.
— Возьмите деньги и документы, профессор, — сказал Шурик. — Похоже, что и документы вам не очень понадобятся. По документам вас и выследят. Задача!
— Сделаем так, — предложил Федор. — Первыми выйдут Вера с Шуриком. Если заметят подозрительных на лестнице или в соседних подъездах, то на углу дома пусть поцелуются. Если нет, то дуйте, ребята, к Шурке и сидите тихо. Завтра в университете встретимся. А я ещё зайду сегодня вечером к Гале, разведаю, что-нибудь. В любом случае, предлагаю держать связь через Шаповала. Шурик знает адрес Ондрия Григорьевича.
Федул Фролович и Федор с тревогой следили за парочкой, которая неспешно и боязливо озираясь, двигалась вдоль подъездов. Вот они свернули за угол, не поцеловались.
— Наша берет, профессор! — обрадовался Федор. — Возьмите меня под руку, как будто вы моя хворая и хромая бабушка. Дойдем до железной дороги, там уж этот маскарадный костюм можно оставить. Главное, сутультесь и ногу волочите.
— Вот ввели вы меня во грех, детки! — возмутился Грудинин. — А ещё комсомольцы!
Без особых приключений добрались они вдоль железнодорожной насыпи до трехэтажных новостроек, предназначенных для деповских рабочих и путейцев. Там же и Федя был прописан с родителями, а теперь один. В квартире напротив жил друг его отца, старый коммунист Ондрий Шаповал.
Федор позвонил в дверной звонок. Ондрий Григорьевич отворил и удивился, увидев за спиной Феди могучую фигуру незнакомого старика.
— Дядьку Ондрий, мы к тебе, — сказал Федор. — Будь здрав. Посоветоваться хотим. Не оторвали от дел?
— Газету читал. Других дел у меня по воскресеньям нет. Все дела в депо. А говорил, что в понедельник вернешься, Федорко! — усмехнулся старый рабочий. — Знать, пободался со своей зазнобой? Бывает…
— Познакомься, Ондрий Григорьевич, это мой профессор Грудинин, Федул Фролович, историк мировой известности.
Рабочий и профессор пожали друг другу руки. Грудинин пробурлил:
— Очень приятно познакомиться, товарищ Шаповал. Да уж историк. И сам влип в такую историю!
— Проходите, за стол седайте, квасу у нас хватит и студентам, и профессорам. С чем пришли, голубчики, с бедой ли, с радостью? Хотя с радостью к дядьке Ондрию мало кто теперь приходит. Время тревожное. Немцы Кипр взяли, я прочел только что. Десантников на парашютах сбросили, и утекли с Кипра англичане и прочие греки. Только пятки их засверкали до самого Египта.
Шаповал выдал каждому по большой пивной кружке и наполнил их из трехлитровой банки своим домашним крепким квасом, приготовленным из прожаренных ржаных сухарей и дрожжей. Отхлебнули, и Федя рассказал Ондрию Григорьевичу все, что случилось с ними за последние дни. Почти ничего не утаил.
— Так, стало быть, вы деру решили дать? — уточнил Шаповал. — Я старый большевик, но порядки новые, которые после тридцать седьмого года воцарились, не одобряю. Может быть, отстал от жизни. Тракторина эта вас не заложит?
Федор потряс головой отрицательно. Шаповал задумался. Грудинин кряхтел от досады, что согласился на такое опасное приключение, и пил квас большими глотками.
— А что же попроще ты себе не нашел девчушку, Федорко? — удивился Шаповал. — Вернутся твои батя с маткой, так отведаешь ты хорошего ремня. Да и мне достанется на орехи. Учудил! Никогда бы не поверил. Целуется Федя с дочкой самого Товстоногого! А, профессор, что скажете?
— История знает массу примеров, — начал Грудинин лекторским тоном, — когда знатные дамы приближали пажей или низкородных рыцарей. Вот, скажем, Иосиф был рабом у египетского вельможи Потифара, и супруга этого царедворца по имени Мемфис или Земфира, история точно не установила её имя, но факт, что схватила она Иосифа за одежду и говорит: «Спи со мной!». Как известно, Иосиф оставил свою одежду в руках потаскухи и сбежал голышом, не посмел согрешить с женой своего хозяина…
— Помним, — перебил профессора старый рабочий, — и угодил в тюрьму тот Иосиф.
— Галя нас не предаст, дядьку Ондрий, — горячо вступился за девушку Федор.
— Хорошо, что та Галя к тебе неровно дышит, Федорко. Горжусь.
— Это я её люблю, дядя Ондрий, жить без нее не могу.
— Однако же, её и полковник любит, который из Америки, так, кажется, ты гуторил?
— Галя не любит этого полковника. Она меня любит.
— Значит, ты не так стоек, как тот Иосиф? — нахмурился коммунист. — Было у вас?
— Да, было раз, дядьку Ондрий, — молвил Федор и тяжело вздохнул. А Грудинин и Шаповал с тревогой и недоверием на него уставились.
— Ох! — тяжело вздохнул коммунист. — Ты труп, Федорко. Лучше бы ты лег под вагонетку с антрацитом. После вагонетки, случается, выживают. А после несовершеннолетней дочери начальника городского управления НКВД, никто не уцелеет. Прав я, Федул Фролович?
— Федор Иванович рассказал, что Галя вытащила его из омута, — ответил Грудинин. — А так бы и не жил мой студент. Возможно, девушка и на сей раз спасет его. Это же пустая формальность с паспортами, а пламя любящих сердец может творить чудеса, рассеять любое мракобесие властей. И всего-то им повременить месяц-другой… Шуметь только не надо!
— Вы, похоже, закоренелый романтик, профессор, — с сомнением покачал головой Шаповал. — Не состоите в партии? А и в партию вас не приняли бы, за романтизм. Бежать тебе надо, Федя. Где хорониться намерены, профессор?
— Подумываю, Ондрий Григорьевич, в Самарканд податься. Там сейчас прелюбопытнейшие раскопки начали мои московские коллеги… Только в Среднюю Азию все поезда через Москву. Боюсь, что меня там сцапают у первой же железнодорожной кассы. Столица! Чекистов в ней больше, чем простых жителей.
— Возьмете с собой и Федьку! — потребовал Шаповал и подкрутил свои отвислые седые усы. — Я знаю, что на Ашхабад теперь пускают эшелон и не через Москву. Помогу на нем прокатиться.
— Никуда я не поеду, дядьку! — возмутился Федор. — Я готов ответить за свой грех. Через месяц Галя станет совершеннолетней. Мы поженимся.
— Хорошо, юнош! — согласно кивнул Ондрий Григорьевич. — До конца лета тебя краля пождет. Все одно ей с тобой любиться не с руки. Экзамены, то да сё. Она поступит в институт, а уж осенью разберетесь со своими любовями. Беги! Растопчут тебя полковники. Тут не политика, тут баба втемяшилась. А это одному из вас — смерть. И этот один — ты. Против тебя и отец Гали, и тот ещё, который американец. Тот уж тебя точно не пощадит, милок!
— Я думаю, что старый рабочий прав, — произнес Грудинин. — В чем-то я с ним готов и поспорить. Бесспорно лишь, что нам следует переждать. Ондрий Григорьевич будет посылать нам письма по адресу: Самарканд, Главпочтамт, Романову Федору до востребования. Ни один чекист не догадается.
— Я должен попрощаться с Галей, — твердо сказал Федор. — Меня ведь не объявили ещё в розыск, как, вероятно, Федула Фроловича?
— Прощайся! Все одно до следующего воскресенья никуда не двинетесь.
— Что это за поезд, позвольте осведомиться? — спросил Грудинин.
— Новый маршрут, — ответил Шаповал. — В сороковом году только пустили. Называется «Рига — Ашхабад». Мы-то, деповские, знаем. Он через Орел следует. Только мало кто пользуется этим рейсом. Во всяком случае, по доброй воле. Не любят этот эшелон пассажиры.
— Как это понимать? — удивился Грудинин.
— Антисоветские элементы вывозят из Прибалтийских стран, — разъяснил Шаповал. — К сорок первому году не все ещё эстонцы и прочие латыши радуются вхождению их земель в СССР. Кто не радуется, тех — в Ашхабад. В эшелоне половина вагонов теплушки. Охрана опять же есть. Несколько обычных пассажирских вагонов прицепили ради приличия. И для охранения, прежде всего. Никто этот поезд не проверяет.
— Долго идет он? — спросил Федор.
— Тайны тут никакой нет, — ответил Шаповал. — Пятьсот восьмой номер маршрута. Так уж и прозвали его пятьсот-веселым. Тащится долго. Выселенным торопиться особо некуда. — Железнодорожник призадумался. — Такие станции проходит, чтобы не соврать: Рига, Даугавпилс, Полоцк, Витебск, Смоленск, Брянск, Орел, Елец, Тамбов, Ртищево, Саратов. Через Волгу по новому мосту. Почти два километра. Вот так и покоряют природу коммунисты! И далее через Илецк к Аральскому морю, а там уж близко станции Средней Азии: Ташкент, Самарканд, Бухара, Ашхабад. Главное, что в Орле он утром в воскресенье. Из Белгорода до Прохоровки мы вас отправим на дрезине ночью в один из дней недели. Я не знаю, когда, только раз в неделю мы в Прохоровку кое-какие запчасти для паровозов отвозим. Из Прохоровки до Орла сами как-нибудь. Там дизель ходит. Правда, в нем линейные инспектора проверяют документы. Я кошму вам тут брошу на раскладушку, профессор, и спите, горемыка. Здесь вас никто искать не будет.
— А как быть с документами? — напомнил Федор. — Раз линейные проверяют.
— Я товарищу профессору прекрасную бумагу сварганю. У нас в парткоме осталось удостоверение одного путейца-большевика. И евонный партбилет. Он умер. Так мы ещё не собрались эти документы, как положено, погасить. Неразбериха, преступное благодушие всюду, леность. Вот и ругает нас товарищ Сталин за дело. А фотографий нет… Только все одно профессору надо бороду-то сбрить. Не встречал я ни одного путейца с профессорской бородкой. И хорошо бы водки попить вам, Федул Фролович, если внутренности допускают, все эти дни. Чтобы от водки глаза припухли, покраснели, нос посинел, и язык заплетался бы. Тогда милиционер вас от слесаря нипочем не отличит.