Белгородская рапсодия. 12.
Утро на природе. Окончание.
— Тату — государственный человек, — откликнулась Галя. — Врагов-то у молодого государства много. И если он ночью бдит в своем кабинете, то такие разгильдяйки, как мы с Верочкой, можем спокойно спать.
— Я удивляюсь, — вмешался Федор, — как это вашего Игоря Джоржевича ещё не разоблачили? На месте Берии я бы его давно уж арестовал.
— Майора Эвергрина и Ягóда ценил, и Ежов к нему прислушивался, и теперь у Берии он на хорошем счету, — ответила Тракторина. — В чем же его обвинять?
— Ну, может быть, он американский шпион? — предположил Федор.
— Знаешь ли, Федя, — вспыхнула Галина, — ты как-то уж слишком уничижительно судишь о чекистах. Обвинить американского иммигранта и большевика в том, что он двадцать лет уже шпионит для Североамериканских Штатов, довольно грубо и глупо. Мне даже за отца стало обидно.
— Вообще-то, Федор, — добавила Тракторина, — иностранный шпион старался бы скрывать свое иностранное происхождение, сменил бы имя и фамилию. А у Эвергрина вся жизнь напоказ. Имя он, по правде говоря, сменил. Но секретов у него от нас нет. Вот даже и мы с Июлькой знаем: как только Эвергрин приезжает из Москвы, так и «берут» кого-нибудь. Потому что Эвергрин в Москве уже готовит такие обвинительные бумаги, что товарищу Товстоногому ничего и делать самому не приходится, только приказать оперативникам. И я, кажется, догадалась, почему Степан Панасович нас из Белгорода удалил, так сразу согласился устроить пикничок с выездом на служебном транспорте.
— Что ты знаешь? — встревожилась Галя. Федор и Сашка насторожились.
— Вот это-то, наверное, секрет, — испугалась Вера. — Нам знать секреты не полагается.
— Степан Панасович казав мене, — продолжала лениво рассуждать Тракторина, передразнивая украинский говорок Товстоногого, — раз Веры Грудининой в Белгороде не будет, то и добре! Сегодня воскресенье. И Эвергрин, по своему обыкновению, приезжает по воскресеньям, чтобы чекисты не расслаблялись.
— Мне тату тоже говорил, что Игорь Джоржевич скоро приедет, — кивнула Галя.
— Чистить начнут! — резюмировала Тракторина.
— Кого же чистить? — полюбопытствовал Шурик. Он пришел в себя после долгого заплыва и даже повеселел, запив кашу крепким чаем. — Уж за двадцать лет кого только не чистили: попов, кулаков, уклонистов, троцкистов, маршалов-заговорщиков, немцев Поволжья, самих чекистов трижды чистили только на моем веку. Помнишь, Федя, мы на первом курсе сочиняли коллективное письмо под заголовком «Сталин, дави гадов!»
— Было, — согласно кивнул Федор. — Тогда открылось, что некоторые враги народа замаскировались под коммунистов. Даже дядю Ондрия на допросы таскали. Но среди деповских пролетариев врагов не обнаружили, только пьяниц, лодырей, мелких очковтирателей и бракоделов. Но эти-то классово близкие. Отделались краткими принудработами.
— Я догадалась! — вдруг вскочила на ноги Галя. — Это твоего дедушку, Верунчик, сегодня или завтра арестуют!
— Не может этого быть! — воскликнула Вера и побледнела. Её губы задрожали. Ещё миг и она заплачет, разрыдается. — Дед честный человек. Он никогда политикой не занимался. Он только на раскопки ездит, и только в СССР.
— Теперь ты колись, что знаешь, — лениво предложила Гале Тракторина.
— Тату никогда не разговаривает по телефону из дома, — пояснила Галя. — У нас в квартире служебный телефон, да и не один. Отец не любит болтать, чтобы никто тайну не подслушал. Риночка подтвердит. А тут как-то я вернулась из школы с экзамена раньше. Почему-то отец дома задержался. Риночка, ты не помнишь, почему тату дома тогда оставался до самого обеда? Ты же тогда на кухне стряпала. Из отцовского кабинета мне послышалось, что он кому-то по телефону приказывает: «В соответствии с распоряжением Наркома обратим внимание на ученых. Готовьтесь. Эвергрин привезет дела на институтских педагогов. С Грудинина начнем…» Тут отец услышал, что я завозилась в прихожей, рявкнул что-то ещё в трубку и бросил её. Потом из дому ушел. А я и пропустила твою фамилию, Верка, мимо ушей. Только сейчас вспомнилось.
— Это потому что ты, Галочка, мечтаешь последнее время о всяких глупостях, — печально заключила Вера. — Свое эго тешишь! А тут вопрос жизни и смерти.
— Что же делать? — спросил Шурик. — Рина, может быть, ты подскажешь, посоветуешь, ведь мы твои друзья. Разве не так?
Шурик пристально глянул на Тракторину, которая привстала на локтях и отрицательно помотала головой:
— Нет уж! Дружба — дружбой, а я свою «контору» не предам. И вообще, товарищи комсомольцы, забудьте, что спросонья вам наболтала тут коммунистка Тракторина Зализняк.
— Все забыть? — так и не отводил взгляда от Тракторины Шурик. — Непросто!
— Да! О чем нам вспоминать? Можно подумать! Я так уже и забыла, и всем прочим советую!
Тракторина поднялась, ушла к машине и переоделась в сухое. Облачилась в походные гимнастерку и галифе.
— Жалко дедушку, — всхлипнула Вера, зло глянув на Шурика. — Мы тут развлекаемся, кто во что горазд, кто с комсомолками, а кто и с коммунистками, оказывается! А дома-то беда.
— Грудинин — руководитель моего дипломного проекта, — заметил Федор.
— Значит, и тебя «возьмут», — хмыкнул Шурик. — А после и меня до кучи. Слышал же, Галя сказала: «Эвергрин привезет дела на институтских». Пивка-то успеем мы с тобой попить, Сократ, в последний разок? Весело.
— Не хочется, а придется! — решительно сказала Галя. — Заканчиваем гулянку. Вернемся в Белгород и предупредим профессора. А там уж будь, что будет. Мужики, палатку сворачивайте, Вера собирай посуду и все вещи, кидай их в багажник, дома разберем.
— Никуда я не поеду! — заартачилась Тракторина. — Степан Панасович разрешил нам до понедельника…
— А мы папеньке сюрприз, — перебила её Галя. — Если не повезешь нас, то мы пойдем пешком в Воронеж, а оттуда на поезде. К обеду в Белгороде уж и будем. Может, поспеем до Эвергрина. Как бы я хотела показать ему дулю вместо профессора!
— Да вы хоть понимаете, во что суете свои желтые клювы? — обозлилась Тракторина. — Я не пущу. Лучше целуйтесь здесь по кустам, птенчики!
— Как это ты нас не пустишь? — изумилась Галя. — Может быть, застрелишь из отцовского браунинга? Ребята! Мы все — комсомольцы. Тракторина — коммунистка. Собираем общее партийно-комсомольское собрание. На повестке дня один вопрос: возвращение в Белгород. Кто «за»?
Четыре руки поднялись, и Тракторина схватилась за голову. Мероприятие развивалось совсем по иному сценарию, не так, как ей хотелось бы, да и не совсем так, как хотелось бы самим комсомольцам.
— Федор, рапсод ты наш! — воскликнула Тракторина. — Ты ж человек рассудительный. Не поможете вы никому, лишь себя загубите. Останемся? Ведь ещё не спето столько песен!
— Мы проголосовали, — сурово сказал Федор и аккуратно положил гитару в багажник. — Если тебе, как коммунистке, не безразлично мнение большинства нашего маленького коллектива, то рули. Не сопротивляйся. Мы должны помочь Вере. Совесть так говорит. И Ленин своих никогда в беде не бросал.