Белгородская рапсодия. 15.
Глава 6. Дама треф из Орла
Не только до субботы, но и до пятницы Федор в Белгороде не усидел. Ондрий Григорьевич уже в ночь на четверг вывел их к железной дороге. Знакомые путейцы подсадили их на дрезину, и мотовоз покатил до станции Прохоровка.
Рано утром в четверг в поезде местного сообщения из старинных синих вагончиков, скрипящих, едва не разваливающихся, прицепленных к неторопливому «дизелю», беглецы приехали в Орел, крепость, основанную ещё Иоанном Грозным на слиянии рек Оки и Орлика для охраны южных границ Русского государства от крымских татар. В этом старинном русском городе, овеянном славой, военной и литературной, профессору Грудинину, сбрившему бороду, обряженному в старые какие-то деповские шмотки, напоминавшие форму революционного матроса, и Феде Романову предстояло дождаться воскресного поезда номер пятьсот восемь.
Шаповал снабдил Федора деньгами, не только переводами врачей из Заполярья, но и добавил свои, обещав вернуть их из последующих переводов. Но не в гостинице же «Дом колхозника» останавливаться нелегалам? И дядя Ондрий дал Федору адрес тетушки Анны, дальней родственницы старого большевика. Она пускала жильцов, как помнил Ондрий Григорьевич.
В вагон дизеля на полустанке неподалеку от Орла, как и предупреждал Шаповал, взошли милиционеры. Документы профессора, как фальшивого деповского коммуниста, и паспорт студента не вызвали у проверяющих никаких подозрений. Однако, эта проверка побудила путешественников быть осторожнее, не устраивать экскурсии по Орлу, а сразу же направить свои стопы к спасительному убежищу Анны Матвеевны Рыбиной. Дом её располагался в центре, поблизости от закрытого в 1919 году большевиками Богоявленского собора, построенного ещё в середине семнадцатого века. Подобное соседство не могло не пробудить в профессоре истории лекционное настроение.
Грудинин сказал Федору, поправляя свой заплечный мешок:
— Ты должен знать, юноша, что многое, если не все, что мы вам преподаем в части советского периода истории России — выдумка и искажение фактов. Да и вся история России не раз переписывалась угодливыми «летописцами» по приказу монархов.
— Не может этого быть, профессор… простите, Иван Еремеевич (так значился в документах умерший деповский коммунист — Иван Еремеевич Галушка), но поверить трудно, чтобы за двадцать лет что-либо забылось, — возразил Федор. — Пыль веков ещё не затемнила факты.
— Трижды! Ты слышишь меня, студиозус, трижды я лично переписывал учебник, вносил изменения в курс лекций, — взорвался профессор. — А он мне «не верю!». Какой Данченко выискался!
— А вот и вы исказили историю, товарищ Галушка, — развеселился Федор. — Это не Данченко, а Станиславский так критиковал бесталанных актеров, этим восклицанием: «Не верю!»
— Да? — оторопел профессор. — И ладно. Путеец Галушка может не знать Станиславского, и он должен путать Лескова и Леонида Андреева, которые оба родились в Орловском крае, а умерли-то первый, автор «Левши», в Санкт-Петербурге, а Андреев в 1919 году в Финляндии. Точка отправления одна, а какие разные дороги!
— Не очень-то и разные, Федул Фролович, простите, товарищ Галушка, — усмехнулся Федор. — Доживи Лесков до семнадцатого года, и он бы эмигрировал. Интеллигенция! Не мозг же это русской нации!
— Вот за такие суждения, Федя, тебя из комсомола турнут, — насупил брови Грудинин. — И твоей персоной заинтересуется кто-нибудь из махоньких подручных Галиного батюшки.
— Не турнут, Иван Еремеевич, — ответил Федор. — Николай Лесков писатель реакционный, буржуазно-настроенный, и книжки его из нашей институтской библиотеки изъяты.
— Может быть, вы и правы, товарищ Романов, — согласно кивнул головой Грудинин. — Даже Набоков относит Лескова к авторам второго ряда и призывает держаться подальше от «овсяной каши из Гончарова-Аксакова-Салтыкова-Лескова».
— И Набокова я не читал, — повинился Федор. — И, к сожалению, Бунина тоже не читал.
— Почему же «к сожалению»? — заинтересовался профессор. — Потому что на Орловщине провел годы молодости Иван Алексеевич? Что ж, и Бунин считается орловчанином! Да мало ли орловчан! Или орловцев? Сам выбирай, филолог, как называть жителей Орла. Иных орловцев уж нет, а те — далече. И тех, которые далече, вроде Бунина, советским гражданам знать и упоминать в беседе не полагается.
— А вы читали Бунина, товарищ Галушка, Иван Еремеевич? Давайте запоминать ваше новое имя, профессор!
— Само собой, юноша, читал, я же интеллигентный человек!
— Этот Бунин эмигрировал… Он наш враг? О чем он пишет? Клевещет на СССР?
— Ну, молодой человек, я бы не сказал, что Бунин сочиняет гадости об СССР. Скорее, воспевает душевные переживания людей дореволюционных, причем, людей молодых. И о девушках тоже пишет. И вам бы прочесть, да негде взять. Издания заграничные, эмигрантские. Не скажу, кто мне дал новую книжонку Бунина. Лучше вам, Федя, не знать этого имени. И почему же именно Бунин так заинтриговал тебя, мой друг, мой Вергилий в кругах ада нелегальной жизни?
— У Гали я видел сборник рассказов Бунина на английском языке…
— Ого! Если твоя Беатриче читает Бунина без купюр и в хорошем переводе, то девушку можно считать просвещенной, — восхитился профессор. — И в прямом, и в непечатном смысле. Бунин наталкивает читателя на романтические фантазии.
— Я это уже знаю, Иван Еремеевич! — вздохнул Федор. — Только хорошо это или плохо, пока не понял.
— А вот и собор, — заметил Грудинин. — Почти добрались. Где эта улица, где этот дом? Собор закрыт большевиками. Что в нем теперь: клуб шахматистов, кинотеатр, склад?
— Музей атеизма, товарищ Галушка. Зайдем?
— Какое точное перепрофилирование! — восхитился Грудинин. — Попа, по всей видимости, оформили экскурсоводом! Попадью — продавать билетики. Я вот о чем вдруг подумал, Федя, что настанут времена, когда советские начальники устанут заливать массам о коммунистическом рае, да и вернутся к раю религиозному, запрячут свои партбилеты и призовут молодое поколение россиян святить куличи в этом отреставрированном соборе с новыми колоколами. Благолепие воцарится! Но и большевистское мракобесие никуда не денется. Это будет воистину калейдоскопический мир. Но ты от меня этих слов не слышал, студент!
— Здесь, как говорили наши ребята-орловцы, экспонируют привезенные из Ельца фальшивые «нетленные» мощи Тихона Задонского, чудотворца и богослова.
— Не сомневаюсь, что в каком-нибудь стеклянном аквариуме, потому что раку с сенью для мощей Тихона Задонского, в которую ювелир Федор Верховцев в 1862 году вбухал тридцать пять пудов серебра и пуд церковного золота, конечно же, национализировали чекисты, — заметил Грудинин. — Странно, что храм без колокольни. Давненько же я не бывал в Орле.
— Колокольня и церковная ограда разобраны на кирпич, — пояснил Федор.
— В нашей стране негде взять кирпич, — констатировал профессор. — Только из памятников старины. Разучились коммунисты лепить кирпичи? Раз так, пусть дореволюционные кирпичи служат новому, прогрессивному социалистическому строю.
— Я вас умоляю, профессор, товарищ Галушка, — предостерег Федор. — Тише! Ради бога, тише!
Но профессора было трудновато остановить:
— Так вот, студент, об истории Орла. Самый передовой народ тут жил в центре России. В девятнадцатом веке в Орле появился телеграф, телефон, начала развиваться промышленность, строились заводы и фабрики, проложена железнодорожная и трамвайная линии. А кирпичи из местного лесса лепили аж при Царе-Горохе, не сомневайся. Ведь в 1895 году здесь была построена электростанция, подававшая электричество в дома жителей города. Наверное, из кирпичей сложена там котельная? Не во всех европейских столицах ещё заменили газовые рожки на лампы Яблочкова в те-то годы. Телеграф, газеты плюс промышленные рабочие — взрывоопасная для царизма смесь. И вот в Орле начала бурлить политическая жизнь. Сложилось несколько народнических кружков, а к концу девятнадцатого века появились социал-демократические группы, среди которых, особый вес стали приобретать большевики. Наконец, гегемон взял власть, собор приобрел антирелигиозную направленность, частично разобран на кирпичи, а кирпичная промышленность угасла.
Федул Фролович перевел дух и продолжал:
— Да будет тебе известно, мой Вергилий, Орел стал конечным пунктом продвижения Белой армии во время наступления на Москву осенью 1919 года. Правда, белые удерживали город всего неделю. Заняли город с помощью бронепоездов. Революционно настроенные путейцы пустили эти бронированные фабрики смерти под откос. А не я ли в этом участвовал, большевик Галушка, Иван Еремеевич? Началось диссоциативное расстройство идентичности, мой юный друг, а попросту раздвоение личности. А вроде бы и выпил я за последние дни ради маскировки не так уж много самогонки. Твой милый сосед Шаповал — трезвенник. Однако, знает, кто торгует самогоном. Но я о чем хотел сказать? Сын служил в Красной армии. Идейный. А моя жена, Верочкина бабушка, от тифа скончалась в восемнадцатом. Мы тогда из голодной Москвы на Волгу хотели податься. А и на Волге голодали. Ладно, меня отвлекли призраки прошлого. Все никак не дойду до исторических выводов. Поляки виноваты, Федор Иванович. Красные договорились с Варшавой, что отдают полякам Западную Украину, замирились, перебросили с Западного фронта боеспособные части, подтянули к Орлу все резервы и остановили Деникина. Кабы не поляки, то молились бы мы, Федор, на иконы, кланялись царским особам или богачам, зубрили бы слова, в которых вместо «е», надо «ять» писать.
— И вот ещё что мы видим? — профессор обвел рукой площадь. — Памятники Ленину и Дзержинскому сегодня видим. Доживем ли до той поры, когда в Орле воздвигнут монументы Андрееву, Бунину, Лескову, Тургеневу, Фету?
За разговором товарищи по несчастью достигли своей цели. За трехэтажным кирпичным домом в глубине двора обнаружилась просторная хата-мазанка с выбеленными известью стенами, окруженная разнообразными по стилю и размерам курятниками, сарайчиками и скотными загончиками.
Федор постучал в окошко, позвал:
— Анна Матвеевна! Дома есть ли кто? Весточка вам из Белгорода!
Профессор и студент были несколько обескуражены. Ожидали, что хозяйка — намоленная хлопотливая старушка. На порог же вышла румяная крупная и смазливая бабенка, в платке с узелком на лбу в стиле гоголевской Солохи, цветастой юбке, свисающей до домашних шлепанцев на босу ногу, белой батистовой «вышиванке», лопающейся от крупных и упругих форм, которые, как это без особого труда просматривалось сквозь тонкую ткань, не были закованы в бюстгальтер. Темная коса, укрытая платком, черные брови, карие с поволокой глаза, ярко накрашенные алые губы — все свидетельствовало о кипящем в сердце женщины вулкане страстей. Почему-то они не спросили у Шаповала, какова эта тетка Анна. А сам старый коммунист и не подумал предупредить, что этой его дальней родственнице нет ещё и сорокá. Сложив руки на животе, яркая дама проронила лениво, не смотря на гостей:
— Ну?
— Вы товарищ Рыбина? — уточнил Федор.
— Ну! — утвердительно кивнула хозяйка.
— Ондрий Григорьевич Шаповал велел вам кланяться, Анна Матвеевна, — объяснил Федор. — И рекомендовал нам остановиться у вас. Нам только до воскресенья. А заплатим мы, сколько надо, за всю неделю… Если это вас устроит?
— Ну! — чуть улыбнулась хозяйка, что означало, по всей вероятности, согласие. — А сами вы кто будете?
— Позвольте представиться, мадам, — выступил вперед профессор и потянулся взять сдобную руку хозяйки для галантного поцелуя. — Федул Фролович Грудинин, профессор исто…
— Это дядька Иван так шутит ради доброго кумпанства, — испуганно перебил профессора Федор. — Мы с ним деповские.
— Да я ж сама бачу, який он профессор, — развеселилась хозяйка, вставляя в свою речь украинские слова. — В таком лапсердаке только на базаре митинговать, а уж к студентам, я так гадаю, швейцар не пропустит.
— Верно! — виновато кивнул Грудинин. — Иван Еремеевич Галушка, токарь первого разряда. Можно просто: Ванёк. Это для своих. Мы, я надеюсь, подружимся, Анна Матвеевна?
— Можно просто: тетка Анна. Если подружим.
Следующий фрагмент