Белгородская рапсодия. 22.
Глава 10. Предают только свои. Окончание.
Адаптировано до уровня 12+
Шурик вернулся домой уже под вечер, расстроенный, обозленный. Он завлек Веру на свою половину комнаты, которую делил с сестрой и отгораживался от подростка другого пола ширмой, усадил на кровать, обнял подругу за плечи, поцеловал в уголок рта, набитого ватой, прошептал:
— Спасай меня, Вера! Дело серьезное. И себя спасай. Пора уже нам подумать о нас с тобой.
— Ты где пропадал, Шурик? — промычала девушка. — Мы же хотели пойти к стоматологу.
Вера едва двигала челюстями. Шурик с болью смотрел на её распухшее от побоев личико, разбитые губы. Очень переменилась Верочка, угасла совсем. В памяти его вставал яркий лик Тракторины с кончиком маленького курносого носика, покрасневшего, как вишня. И он рядом с Тракториной ощущал удивительное наслаждение, непередаваемую радость, как страдающий в пустыне от жажды, вдруг нашедший родник. Он напился сегодня до глубины своего сердца. А вдруг это был яд? Чувствовал Шурик в образе своего нового приключения нечто зловещее. Насквозь фальшивая, но опытная, умелая и бесстыжая Тракторина, конечно, была интереснее для него, чем подурневшая и неприступная Вера. И ещё Шурик опасался Тракторининого змеиного жала.
— Меня опять «брали», Верунчик.
— Били?
— Нет. Не совсем. Всё гораздо хуже... Только ты не плачь! Они все знают о твоем дедушке. Скоро его «возьмут». Наша затея с побегом, разумеется, была наивным ребячеством.
— Кто же им сказал? Галя не могла. Да она и не знает, куда сбежал мой дедушка.
— Зато Галя знает, где сейчас Федор.
— Галя не могла его предать!
— Много ты понимаешь!
— Понимаю… А ты, Шурка, и не догадывался, что Галя с Федей уже давно как муж и жена. А жена мужа не выдаст органам. Хорошая жена, настоящая…
— Во Сократ дает! Ох, пить ему цикуту. Федьке с Галочкой бог судья, как говорим мы, комсомольцы! Не стоят они твоих выбитых зубов, может быть? Я о тебе хочу поговорить, Вера. — Шурик помрачнел и опустил глаза. — Завтра в твоей школе пройдет комсомольское собрание. Будут учителя, выпускники, которые хотят подавать документы в университет, кое-кто из ректората, я тоже явлюсь. Придут чекисты. Не сам Товстоногий, конечно, чины помельче…
— Те, которые меня по зубам, как башибузуки?
— Тише, Вера! — испуганно воскликнул Шурик. — Так нельзя. Ведь ты первая начала там-то. Тебя только спросить хотели, а ты сразу…
— Да, я обозвала толстомордых мытарей жирными …
Вера, не стесняясь Шурика, повторила, с какой частью мужского тела сравнила она дознавателей.
— Вера! Ты опять! Нельзя так громко… Сестра может подслушать. Шляется где-то с подругами. Вдруг придет?
— Я громко не могу, милый! Вату сплюну, тогда на весь Белгород вопить начну. Мало этим зверям не покажется!
— Слушай меня. В школе чекисты расскажут, что в университете разоблачили группу вредителей…
— Ты ещё скажи, что мой дедушка атаман шайки разбойников! Этакий Злой Федул, наследник Кудеяр-атамана, растлитель юных дев и казнокрад. Он историю после семнадцатого года не преподает. На последний государственный заем подписал весь двухмесячный оклад. Денег не пожалел, хотя обещал мне платье купить к школьному балу. Чем проштрафился старик?
— Я не знаю, Верунчик, только не злись. Какие-то нормативы чекистам спускают из столицы. Вот они и чистят, на кого укажут сверху. Тебя, дурочку, чекисты как раз и хотят избавить от страданий.
— Отконвоируют к стоматологу? Или соды мешок подарят, чтобы рот полоскала?
— Твоего деда, считай, уже схватили, будут судить, — горячо зашептал Шурик, обнимая Веру и лаская её. — Ты знаешь, как это случается в один день. В чем его обвинят, я не знаю. Где-то что-то сказал, настроения упаднические… Они умеют дело состряпать. Наш Федул Фролович обречен. А тебя мы ещё можем спасти.
— Я уже без зубов, — прошамкала Вера. — Не спаслась. Теперь ты меня разлюбишь?
Вера расчувствовалась и, обняв Шурика за шею, потянулась к нему целоваться.
— Не шути, Верочка. Я тебя люблю. Мы условились, что до свадьбы не будем… Но нас могут разлучить.
— От тебя духами пахнет, Саша, — испуганно вскрикнула Вера и шмыгнула носом, ещё раз принюхалась. — Женскими дорогими духами. Где ты был, у кого? Неужели тебя чекисты во время допроса прыскали одеколоном?
— Тебе нос расквасили, вот и мерещится. Верочка, милая, я был в управлении. Там не духи, там инструкции, как тебя спасти. Как нас с тобой спасти.
— Что тебе они предложили?
— На собрании ты должна честно от деда отречься. Чекисты составят протокол покаяния, и тогда тебя оставят в покое.
— Какие же они негодяи! — Вера оттолкнула парня, отодвинулась. — Шурик, послушай, мы с дедом уже давно вдвоем, как Земля и Луна. Других родственников нет. Если я его предам, он сойдет с ума. Они сломают его. Если же дед будет знать, будет уверен, что хотя бы один человек на планете его любит и ему верит, то этого мамонта не так-то просто будет превратить в поросенка для кровяной колбаски. Он всех своих врагов…
И Вера разразилась такими непечатными проклятиями в адрес гонителей своего деда, что Шурик вынужден был закрыть ей рот своей забинтованной ладонью.
— Тише, Вера! — шипел Тарзан, а Вера мычала от боли и возмущения.
— Я прошу тебя, Вера, подумай до завтра, и пойдем вместе в школу, — сказал Шурик, когда девушка поостыла и замолчала. — Ты пойми, что отрекшихся уже не смогут вписать в шайку и обвинить в соучастии. Такое правило. А иначе тебя попросту вышлют в дальние края, как члена семьи изменника родины. Не только не примут в вуз, но и не на всякую работу тебя возьмут. Я, разумеется, тебя в любом случае не брошу, честная моя, сильная, добрая, но пожалей и ты меня. У меня бабушки. Они тебя галушками и борщом угощают. Пожалей их. Да, бабушки. Если мы с тобой заупрямимся, заартачимся, не исполним указание, то не только нам страдать. Я, если уж на чистоту, и не знал, что одна из моих бабушек — попадья. А другая и того хуже — вдова офицера-врангелевца! Конечно, их супругов давно убили, но документики-то в НКВД не затерялись. Буду краток. Если ты завтра от деда не отречешься, то чекисты на моей семье выместят. Пожалей бабулечек и сестренку мою. Ведь мои родители, ты знаешь, железнодорожники. Они в вокзальном буфете служат. Их в первую очередь могут арестовать и в растрате обвинить. Мне до диплома неделя осталась. Выпрут и меня из университета. За аморалку, например. Живу с десятиклассницей под одной крышей. Тут все что угодно можно вообразить! Из комсомола выпрут! Они меня просили по-хорошему, чтобы уговорил я тебя. Но могут ведь и по-плохому.
— Они тебя купили… — догадалась Вера и сверкнула глазами. — За сколько сребреников продал меня, Шурик? За двадцать девять? А ведь ещё и петух над нашей брачной постелькой не прокричал трижды. Да и постельки нет. Я немедленно возвращаюсь в квартиру дедушки. И видеть тебя больше не хочу. Иди ты, знаешь куда? Вали от меня, предатель, от тебя чужой бабой разит за версту.
Вера заругалась совершенно дико последними словами на своего друга и подкупивших, сломавших его чекистов, начала собирать свои вещи в рюкзак.
— Не ходи туда, Вера, — умолял Шурик. — Там обыск делали. Ты своей квартиры не узнаешь. Дверь опечатана. Нельзя бумажку срывать. Строго запрещено.
— А мне плевать. Подотрусь я той бумажкой, а на запреты я…
И Вера объяснила Шурику с какой степенью равнодушия она относится к аресту её жилья. Так объяснила, что будущий учитель-филолог покраснел и не нашелся, что возразить, только спросил, пока Вера заталкивала в мешок свои невеликие пожитки:
— Значит, не отречешься от деда?
— Ты низок! — пискнула Вера, уходя из Сашиного дома. — Бабули твои покраснеют за своего внучка. Посмел мне такое предлагать! Я бы тебе морду расквасила, да ведь тебе завтра в школе институтский комсомол представлять, урод! И не ищи меня, ты …
Шурик не расслышал, каким ругательным словом закончилось мычание Веры.
— Не буду искать, раз ты настаиваешь, — прошептал парень и вздохнул то ли с тоской, то ли с облегчением.
* * *
В субботу 21 июня Степан Панасович на аэроплане отвез Галю в Москву, чтобы она подала документы в институт, который ей рекомендовал Эвергрин. Потом отец, взявший короткий отпуск по семейным обстоятельствам, с дочерью планировали на неделю съездить под Винницу, где в живописной Малиновке на берегу Южного Буга доживала престарелая бабушка Параскева, мама начальника Белгородского городского отдела НКВД. В крылатой машине Галю укачало и стошнило.
* * *
В субботу вечером Тракторина высмотрела Шурика у его дома, сцапала, привела паренька в опустевшую квартиру Товстоногого. На столе он увидел коньяк, шампанское и черную икру.
<...>
Не могу вообразить, что они вытворяли ночью, оставляю читателям самим додумать.
Любовники очнулись только часам к двенадцати в воскресенье. Юноша и девушка были настроены решительно продолжать, но оказалось, все выпито. Пошли в гастроном за прохладительными напитками, поскольку расставаться им не хотелось. И они были очень удивлены толпами народа бурлившего у уличных трансляционных репродукторов.
Шурик и Тракторина не знали, что в пятницу Веру задержали в незаконно вскрытой квартире профессора Грудинина и по решению особого совещания в тот же день выслали из Белгорода на восток. Только через два месяца получил Ондрий Шаповал маленький треугольник полевой почты. Запечатанные конверты по правилам военного времени в отделениях связи не принимали. Это была весточка от Веры из Ташкента с приветами Феде, Гале, Тракторине, всем своим школьным друзьям, одругам и соседям, всем, кроме Саши Бойкова.