Белгородская рапсодия. 24.
Глава 11. Противотанкисты. Окончание.
— Ну, ещё храбрецы есть? — гордо обвел взглядом ряды курсантов старшина Иванов. — Кому ещё дать нюхнуть старую портянку?
— Жестко! Мы, пожалуй, поостережемся, — сказал кто-то из курсантов, стеснительный реалист.
— Вы ж на фронт идете, ребятки, — сказал старшина Иванов. — Там каждая секунда — жесткое испытание нервов, мышц, терпения, ума, навыков, сноровки, товарищества и патриотизма. Если нет желающих испытать мою силенку, то продолжим строевую подготовку. Вот вы где у меня все!
Старшина потряс над головой сжатым кулаком, размером с голову ягненка. Он поднял с земли свою гимнастерку.
— Разрешите мне, товарищ старшина.
Из строя выступил Йоська Басинзон.
— Хлюпик! — усмехнулся старшина Иванов. — Курсанты готовьтесь ещё одного к санитарам проводить. Этого я оглушу одним ударом.
— Прекратите, товарищ старшина, — потребовал Федор. — Мы курсанты на боевой учебе, а не ягнята на заклании. Вы не имеете права унижать тех, кто слабее. На фронте оружие нас с врагом сравняет в силе и шансах умереть. А здесь вы, как более опытный боец, не должны калечить своих учеников.
— Учитель голос подал! — констатировал старшина Иванов. — Знаешь, что полагается за разговорчики в строю? Наряд тебе вне очереди.
— Есть наряд вне очереди, — послушно эхом откликнулся Федор. — Только прекратите экзекуцию.
— Утихни, Федя, — сказал Йоська. — Я не так прост, как кажусь на первый взгляд.
Накануне в бане Федор подружился с этим маленьким Йоськой. Оба они выделялись ногами, густо обросшими темным пухом, отличаясь от светлокожих среднеазиатских русских, украинцев и смуглокожих казахов. Все их однополчане не были такими волосатыми, как сатиры. Перед баней их остригли под «ноль», и оба новобранца лишились своих длинных курчавых волос. Но только на голове. Федор был высок, Йоська — приземист. Но он не робел и смело вступал в диспуты с другими курсантами. А Федор его поддерживал. И парни, как две противоположности, потянулись друг к другу. Этот Басинзон оказался виолончелистом. Любовь к музыке сблизила его с Федором. Отец Йоськи был дирижером в Ташкентской филармонии, недавно сосланным в Сибирь, как сочувствующий троцкистам. Кому-то не угодил Лазарь Басинзон или ответил резко на совещании в горкоме партии. И сын его, Иосиф Лазаревич, унаследовал от отца нетерпимость к любой несправедливости или людскому равнодушию, к безалаберности и расточительству.
И вот сейчас он, Йоська, вступил в единоборство с откровенно смеющимся над ним Голиафом. Басинзон также снял гимнастерку и шагнул навстречу старшине. Строй курсантов изогнулся. Зрители обступили поединщиков полукругом.
Иванов несильно ударил строптивого курсанта кулаком в лоб, но промахнулся. Малорослый Йоська присел. Кулак свистнул над его сизой стриженной макушкой. Старшина нанес удар левой, целясь в грудь сопернику. Йоська отбил кулак старшины ладонью, как-то по-особенному присел на широко расставленных ногах, сделал выпад под руку старшины и ударил его под дых двумя пальцами. Затем Йоська подсек ногу старшины, на мгновение потерявшего дыхание, одновременно ударив того наотмашь кулаком левой в нос. Удар он не довел до лица соперника, однако же, старшина инстинктивно отпрянул, зацепился за ногу Йоськи и грянулся навзничь. Пытаясь сохранить равновесие, старшина махнул руками, открыл лицо, и Йоська скользнул ребром ладони старшине по горлу. Только скользнул, а старшина неподвижно растянулся на земле, моргая глазами, но лишенный дара речи.
— Ты и ты, — Йоська подражал командам старшины, указывая на ближайших к нему курсантов, — поднимите старшину, встряхните. Он сейчас придет в себя. Валяться ему не по чину.
Как и сбитый с ног старшина, весь строй лишился дара речи. Всем представилось, что они свидетели чуда. Мифический ветхозаветный Давид явился перед строем во всем своем поражающем врагов великолепии.
— Если ударить мужчину под кадык ребром ладони, — менторским тоном заметил Йоська, — можно и убить. Тут надо знать меру. Я старшину лишь оглушил для ясности. Если так же ударить женщину (у женщин, как известно, кадыка нет), то женщина только потеряет сознание. Убить женщину сложнее, чем мужчину.
Старшину поставили на ноги, помогли ему облачиться в гимнастерку.
— Товарищ старшина, — обратился к нему Йоська, — разрешите идти?
— Куда? — выдавил старшина Иванов, восстановивший свою способность говорить.
— Картошку чистить, котлы мыть, — пояснил Йоська. — Ведь вы меня сейчас накажете нарядом вне очереди?
— Ты где драться научился, курсант? — спросил Иванов.
— Хулиганы во дворе показали пару приемчиков, товарищ старшина, — опустил глаза Йоська. — Кроме того, у меня сильные пальцы. Я же играю на виолончели.
— Врешь ты все, курсант Басинзон, — не поверил старшина. — Я отменяю твои наряды. За это будешь каждый вечер перед ужином обучать курсантов одному приему или стойке. А я уж отдохну, старая я портянка! Назначаю тебя не только командиром взвода, но и физруком роты. Завтра тебя произведут в сержанты. И учителю я тоже наряды отменяю. Я сегодня что-то подобрел. Все равно завтра первый взвод в наряде. Понял, курсант Романов?
— Какая быстрая карьера! — посмеялся над Йоськой перед отбоем Федор. — Ты превратился в любимчика старшины Иванова. Скажи «спасибо» своим пальцам и виолончели. Как ты эту старую портянку выстирал, я и до пяти не досчитал.
Кроме Романова и Басинзона в палатке собрались повышенные в званиях новобранцы: младший сержант Лешка Егоров, комсорг роты сержант Хамит Ергалиев с левой рукой на перевязи. Ергалиева тоже повысили. Старшина Иванов был предельно строг, даже жесток к новичкам, но чисто по-русски отходчив и великодушен.
— У такого садиста любимцем? — возмутился Йоська. — Благодарю покорно!
— Он не садист, — пояснил Егоров. — Несчастный человек. Я слышал, товарищи, он, старшина Иванов, контужен и обморожен в войне с белофиннами. Теперь он на фронт просится. Ему отказывают. Командир наших курсов, майор Лев. Фамилия говорящая. Так вот, наш командир рычит на старшину Иванова, что отправит его на фронт только в штрафбат. Если Иванов провинится или серьезно нарушит устав, то его разжалуют в рядовые и пошлют отсюда на запад. Лев этого не желает, поскольку Иванов прекрасный наставник молодежи.
— Наставил уже меня сегодня, — сказал Хамит Ергалиев, приподняв забинтованный локоть.
— Солдатская молва! — вздохнул Федор. — Она страшнее пистолета. Старшину, ведающего имуществом, прозвали старой портянкой, кто-то давеча в бане объяснял. Он мужик крепкий, горит душою и рвется подвиги совершать. А ему старые портянки пересчитывать. Это страшная доля.
— Так вот оно что! — догадался Йоська. — Иванов нарочно затеял драку, чтобы его в дисциплинарном порядке на фронт отправили. Хитрец и храбрец. Только теперь он будет знать, что если еврей, то не всегда робкого десятка. Я не старая портянка, так, ребята?
Товарищи согласно закивали.
— А ты еврей? — уточнил Федор.
— А ты не догадался по фамилии? — вопросом на вопрос ответил Басинзон.
— Я сомневался, может быть, эстонец, — объяснил Федор. — Эстонцев много переселилось в Среднюю Азию в конце девятнадцатого века.
— Дурачком-то не прикидывайся. Ты хоть раз видел эстонца с таким носом? — улыбнулся Йоська.
— Да уж, нос у тебя, Йоська, не эстонский, — сказал Егоров, — а, скорее, армянский. Виден издалека!
— Носами начнем мериться? — недовольно буркнул Йоська. — Вот у Феди нос греческий, правильный, бабы такие носы любят. Ещё чем предложишь помериться? До следующей бани дотерпи, мерило!
Все смущенно засмеялись.
— Ты где так драться научился? — спросил Федор.
— Разумеется, не у хулиганов, — ответил Йоська. — Книжку мне друзья подсунули японскую. Поверх иероглифов чернилами перевод написан. Это, сказали, кто-то из царских ещё офицеров из Маньчжурии в девятьсот шестом году привез. Описана система смертельных приемов. Джиу-джитсу называется.
— И ты нас теперь начнешь садировать по этой книжке? — спросил Ергалиев.
— Уж будь покоен, дружище, изнасилую всю роту, как бог черепаху! — развеселился Йоська.
И в последующие дни, незадолго перед ужином, Йоська строил роту на плацу, распределял высоких против высоких, низеньких против малорослых и заставлял пятнадцать минут перекидывать друг друга через плечо, наносить удары в нос и горло, блокировать такие удары и ломать друг другу руки, хотя и притворно. Только Ергалиева временно освободили от этих занятий. Но он не филонил, одной рукой мог повалить любого новобранца. Все же он «на гражданке» был борцом-разрядником. Имел все значки ГТО.
После ужина и до отбоя, то есть до десяти часов вечера у курсантов оставалось личное свободное время. Курсанты бродили по лагерю, заходили друг к другу в палатки, играли в шахматы или гоняли на плацу мяч. Некоторые выбирались и за колючку, знакомились с обитателями белых домиков, женщинами и девушками, медичками и продавщицами, перешучивались, покупали в гастрономе сгущенку. Главное, не попасться на глаза офицерам. За уход с территории лагеря полагалось наказание.
У кого-то из служащих в городке курсанты раздобыли на один вечер гитару. Федор до отбоя побренчал. Йоське понравилась мелодия его «Белгородской рапсодии». Начитанный Егоров критиковал стихи. Особенно последний куплет, сочиненный Федором в Самарканде.
Что за ангел тебя целовал среди роз
И ласкал тебя летним дождем?
Ты в грядущем ответишь на этот вопрос.
Подождем? Подождем! Подождем…
Егоров сказал:
— Сотри эти строки. Упадничество. Откуда взялся ангел? А ещё атеист, комсомолец, педагог! Дырявая ты чернильница, а не педагог. Это что же, тайный воздыхатель твоей невесты? Как комсомолец и офицер ты должен дать ему по морде, а не ждать, не умолять девушку открыться и повиниться…
— Будь здесь виолончель, Федя, я бы тебе подыграл, — сказал Йоська. — Прогоним фашистов, наступит мир, встретимся и образуем дуэт. А до тех пор не тоскуй, а то у тебя нос на квинту. Опущен, значит. Это я всем прочим не музыкантам толкую.
— Трио или квартет, — пошутил Ергалиев. — Я буду бить в барабан, а Егоров посвистит на губной гармонике.
С утра курсантов повзводно разводили на занятия в блокгаузы-ангары. Изучение боевого искусства продолжалось от утренней зари до заката. Друзья встречались лишь в столовой и, собираясь в палатке в период личного времени перед сном, обменивались впечатлениями.
Майор Гвоздиков объяснил, как устроено орудие.
— Воевать будете с помощью и при посредстве этого вот устройства, — говорил он. — Называется тридцати семи миллиметровое противотанковое орудие, 1-К. Затвор горизонтальный клиновой, четверть-автоматический. У таких орудий после выстрела заряжающий открывает затвор вручную, а после досылки гильзы затвор закрывается сам, то есть автоматически. Пальцы туда не суйте, отрежет. И такого умника-самореза расстреляют, как труса. Потому что немец напирает! Выпускали этот металлический агрегат на подмосковном заводе имени товарища Калинина. Потому и называется «1-К». Теперь на вооружении поставлены «сорокапятки», примерно такие же пушечки, только калибр сорок пять миллиметров. А учиться стрелять будете на этой, самой слабенькой пушчоночке.
Во время занятия с его — третьим — взводом Йоська не удержался и, рассматривая орудие, буркнул:
— Одна железяка! Не вижу я тут ни ремняки, ни деревяки.
— Кто болтает? — рассердился майор. — Если есть вопрос, подними руку, товарищ сержант.
— Товарищ майор, — вскочил Йоська с табурета. Курсанты слушали лектора, сидя на табуретках. — А есть орудия с иными затворами?
— Эта пушка немецкая, товарищи курсанты, — объяснил майор Гвоздиков, протирая чистым носовым платком свои круглые очки. — Пока мы дружили с немцами, а немцам, как вы помните, после восемнадцатого года было запрещено оружие выпускать, немцы работали в советской России. Эту пушечку тут и придумали, а наши взяли и скопировали. Немцы-гады установили самый простой затвор. А наши инженеры никак не придумают, как усовершенствовать. И теперь уже не до того. Уже выпускаются более мощные противотанковые орудия, например, наша «сорокапятка». В армиях империалистических стран, как известно, есть орудия и с полуавтоматикой. Затвор сам открывается и закрывается, только подача снаряда — вручную заряжающим. Наконец, у автоматических орудий подача снаряда производится автоматически и функции расчета сводятся к наведению орудия на цель. Такие механизмы ставят на зенитных пушках.
И закончил майор Гвоздиков свое первое занятие с курсантами следующим прогнозом:
— В конце сорокового года, товарищи, советское командование уверилось, что в армии с избытком хватает 45-мм противотанковых пушек. Планируют начать производство 57-мм пушек. Копируют с американского образца. В итоге Совет Народных Комиссаров не включил в план заказов на сорок первый год 45-мм противотанковые пушки. Вот и получается, что учимся мы на этой старой, но никем не отмененной штуковине, на фронте вас встретят, может быть, более мощные «сорокапятки», а уж гнать немцев те из вас, кто уцелеют, будут из тяжелых пушек. С чем вас всех и поздравляю!
Пока один взвод изучал устройство пушки, другой знакомили со снарядами или уязвимыми местами вражеских танков, третий занимался топографией или поднимал политическую грамотность.
Для их пушчонки изготовляли два типа боеприпасов: бронебойный и фугасный. Бронебойным можно было сокрушить любой танк с пулезащитной броней, то есть легкий танк или средний, но сбоку. Фугасные снаряды рвались, как ручные гранаты, и засыпали осколками живую силу и подвижную технику противника.
Политикой просвещал курсантов майор Лев, Константин Константинович, командир курсов, огромный и совершенно лысый солдафон. Все его лекции начинались и заканчивались ругательствами в адрес немецких оккупантов. Основная же часть занятия содержала похвалу советским солдатам, нашему оружию и мудрости товарища Сталина.
Вскоре курсанты научились стрелять из винтовки, кидать гранату (эти навыки молодые люди приобрели ещё в школе, сдавая нормы ГТО), наводить орудие на движущуюся и неподвижную цель, различать бронебойные и фугасные снаряды, выбирать на карте наиболее удобное место для расположения противотанковой батареи. Курсанты копали окопы и учились маршировать строем. С последним возникла заминка.
Взводы маршировали по отдельности, и майор Лев придумал устроить соревнования по строевому пению. Предполагалось, что взводы будут выходить на стрельбище к пушке по очереди, производить выстрел настоящим снарядом по мишени — деревянному щиту на расстоянии километра — и с песней бодро возвращаться в лагерь. На плацу супруги офицеров, жившие вместе с мужьями в городке, и медицинский персонал женского пола, ради развлечения, должны тайным голосованием бюллетенями выбрать лучших певунов.
В первом взводе мог запевать Федор Романов. В третьем взводе профессиональный музыкант был и с абсолютным слухом — это Йоська, но голос у Йоськи напоминал карканье молодой вороны. Во втором взводе вообще никто петь особенно не любил и маршеобразных песен не знал. Лешка Егоров паниковал. Ему на ум лезли лишь старые марши времен Гражданской. Федор научил курсантов из второго взвода «Бригантине». Басинзон выбрал «Уверлея», а сам Федор разучил со своими курсантами песню английских волонтеров на стихи Киплинга. Почему-то никто не хотел исполнять нечто на подобие «Трех танкистов» или «Броня крепка, и танки наши быстры». Неловко противотанкистам танки хвалить.
Не пуская инициативу курсантов на самотек, старшина Иванов велел провести генеральную репетицию марша в своем присутствии. Сказать, что старшина дружески раскритиковал репертуар будущих офицеров, значит сфальсифицировать историю. Ругательств, которые изрыгал старшина, по всей вероятности, нет даже в словаре Даля.
Первым на плац вышел, как и полагается, первый взвод младшего сержанта Романова. Федор посчитал «ать, два» и запел:
«Мы выходим на рассвете,
из Сахары дует ветер,
поднимая нашу песню до небес».
И двадцать девять глоток подхватили и повторили:
«Только пыль летит над нами,
с нами бог и с нами знамя,
и тяжёлый карабин наперевес».
Отсчитав ещё два шага, Федор грянул:
«Командир у нас суровый,
несмотря на то, что новый.
Смерть его мы как-нибудь переживём».
Курсанты закончили дважды:
«Есть у каждого в резерве
деньги, водка и консервы,
И могила, занесённая песком».
— Взвод, стой! — истошно заорал Иванов. — Что вы поете? Вы меня убить хотите, мерзавцы? Какой бог? Почему командир убит? Как вы можете, советские курсанты, о водке и могиле?
— Товарищ старшина, — объяснил Федор. — Это песня на стихи Редьярда Киплинга. Поэт — англичанин. А Великобритания, как известно, уже давно воюет с фашистами. Политически тут все правильно. Товарищ майор Лев учит нас на политзанятиях, что британцы хорошие.
— Хорошие? Киплинг твой когда жил? — прищурился старшина Иванов.
Федор благоразумно промолчал.
— Ты надеялся, Романов, что я простой волгарь и не знаю ничего, — рассвирепел старшина. — Киплинг жил давно. И тогда англичане были плохими.
— Виноваты, товарищ старшина, исправимся! — отрапортовал Федор и приложил ладонь к пилотке.
— Послушаем других, товарищ сержант! — сморщился старшина и махнул рукой. — Второй взвод, шагом марш!
Бойцы младшего сержанта Егорова запели о том, что пьют они молодое, терпкое вино, поднимая бокалы за пламенных и непокорных людей. В песне звучали непонятные и несоветские слова «веселый Роджер», «Флинт», «флибустьеры». Этот номер старшина тоже забраковал.
Песню третьего взвода старшина дослушал до конца. Йоська запевал, хриплым и низким басом, а взвод подхватывал две последние строки, повторяя их. Иванов бледнел и не знал, смеяться ему или негодовать.
«Пошел купаться Уверлей, Уверлей,
Оставив дома Доротею,
На помощь пару пузырей,
На помощь пару пузырей
Берет он, плавать не умея.
Но горек Уверлея рок. Да, рок!
Решил нырнуть он с головою,
Но голова тяжеле ног,
Но голова тяжеле ног –
Она осталась под водою…»
И далее курсанты поведали старшине о том, что жена Уверлея, чересчур нервная Доротея, окаменела, узрев ноги мужа, торчащие из воды. Так и стоит доныне скелет Доротеи на берегу заросшего ряской рокового пруда. А из воды торчат костистые пятки.
— И как ты думаешь, сержант Басинзон, — спросил старшина, — приятно будет женам офицеров слушать и слышать, как муж утонул, а жена окаменела, то есть умерла. Разве это советский марш, советская бодрая песня? Я, товарищи курсанты, не полный идиот, я понимаю, что это шуточная веселая песня. Но не для нашего времени и не к месту подобные шутки. Эх, отдать бы вас всех под трибунал! Да кто ж тогда фашистов бить будет? Живите пока, но песни пойте другие. А уж на фронте вам станет не до шуточек.
— А что же петь, товарищ старшина? — осведомился Федор. — Посоветуйте!
— Солдатушки!
— Это которые бравы ребятушки? — уточнил Федор.
— Знаешь же, можешь! — обрадовался старшина. — Все себе хотите навредить, мерзавцы! Лев вас сожрал бы, если бы не старшина Иванов! Обо всем приходится думать за вас, а ведь через несколько дней вы и сами уже будете командирами, уроды! Ах вы, г..нюки!
— Мы можем исполнить марши времен Гражданской, — предложил Йоська. — «Наш бронепоезд» и все такое о «красных кавалеристах». Можем: «Нас водили в бой товарищ Сталин, первый маршал Ворошилов Клим...» или «И на вражьей земле мы врага разгромим, малой кровью, могучим ударом...» Это всем известно, скучно. А такого марша, где Сталин дает приказ артиллеристам, ещё не сочинили. Хотели мы, как лучше. Что бы все удивились.
— Не надо, ребятки, никого удивлять! — страдальчески сморщился старшина. — Фашистов попробуйте удивить! Это правильный план ближайшего будущего. Хотя, если подумать, пойте, что подготовили, только скажите начальству потом, когда вас в политотдел на допрос вызовут, что это я вас тем песням научил. А мне слова запиши, Федька, я их должен вытвердить.
— Зачем, товарищ старшина? — спросил Федор, хотя он уже сам догадался зачем.
— Мне так надо, цыплятки мои! Повторяйте тренировочное упражнение с песней!
Старшина ссутулился и побрел в свою «командирскую» палатку.