Белгородская рапсодия. 23.
Глава 11. Противотанкисты
«Становись! Строиться повзводно в две шеренги!»
Эти клики, команды стали привычны для уха Федора Романова уже на второй день его пребывания в учебном лагере под Алма-Атой. Он попал в этот лагерь по мобилизации и обучался там, как уничтожать танки, чуть дольше месяца.
А вот что ещё случилось в Самарканде. Не дождавшись профессора в субботу, Федор хотел продолжать поиски своего учителя и в воскресенье, хотя и подсказывал ему тайный страх, что Грудинина «взяли». Успел утром он обойти отделения милиции. Милиционеры приняли запрос на пропавшего человека. Чем черт не шутит, от ночных разбойников даже тихий Самарканд не застрахован. Федор даже Герасимова спросил, когда знаменитый реконструктор в последний раз видел старого профессора. Вечером в пятницу пили чай в гостинице. Все начальство экспедиции и прибывшие чиновники из Ташкента праздновали близкое завершение раскопок. Черепа потомков Тимура уже упаковали и подготовили к отправке в Москву для научных исследований. В субботу же на раскопках во время извлечения останков Тимура никто не видел Грудинина, но не обратили на его отсутствие внимания, увлеченные вскрытием гробницы.
В четырнадцать часов по среднеазиатскому времени (в Москве куранты на Спасской башне пробили полдень) в воскресенье по радиотрансляции передали историческое заявление народного комиссара иностранных дел СССР, заместителя председателя Совнаркома СССР, товарища Вячеслава Молотова. Точнее, речь Молотова началась в пятнадцать минут первого по Москве. Жители Самарканда, как и прочие «граждане и гражданки Советского Союза» (именно так Молотов обратился к жителям СССР), узнали, что началась война с Германией, названная Молотовым отечественной по аналогии с войной Российской империи с наполеоновской Францией, случившейся в 1812 году.
«Германские войска напали на нашу страну, — сообщал Молотов, — атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбёжке со своих самолётов наши города: Житомир, Киев, Севастополь, Каунас и некоторые другие, причём убито и ранено более двухсот человек». Эх, если бы люди ведали будущее, то лишь пожали бы плечами, услышав это поразившее всех в первые часы войны число, поскольку общее количество погибших советских людей, достигло за четыре года войны астрономической величины в двадцать семь миллионов. И только на фронтах безвозвратные потери составили одиннадцать миллионов. Количество же легко раненных, включенных в «возвратные» временные потери, морально изувеченных в немецком плену и в последующих за войной «родных» сталинских исправительных лагерях, разлученных с родными, осиротевших, отставших от идущих в тыл эшелонов не поддается учету.
Потрясение, испытанное Федором, трудно с чем-либо сравнить. Так, наверное, столбенеет поселянин, вернувшийся с зимних заработков из города и не нашедший своей хаты, сгоревшей во время пьяных масленичных гуляний. Федор и Малик Каюмов одновременно вспомнили о проклятии могилы Тамерлана. Неужели жестокий калека отомстил советским людям за то, что потревожили его полуистлевшие кости? И отомстил спустя пять веков!
В понедельник утром Федор, забывший от волнения в патриотическом пламени, вспыхнувшем в его сердце, о профессоре, и Малик отправились в горвоенкомат. Там уже выстроилась очередь негодующих приезжих, желавших встать в ряды защитников отечества. Жителей Самарканда регистрировали в райвоенкоматах.
— Вы кто? — спрашивали несколько уполномоченных вести прием военных. — Откуда? Документы? Военная специальность?
— Петр Радебергер, — ответил стоявший несколько впереди Федора белобрысый парень. — Из Красноводска. Здесь на практике. Я агроном. Военная специальность — сапер.
— Немец что ли? — уточнил военный. Доброволец кивнул утвердительно.
— Немцам нельзя! — возмутился военный. — Ты что же, забыл, с кем мы воюем?
— Я антифашист, — смутился призывник. — Мои предки переселились в Красноводск в девятнадцатом веке.
— Есть указание, гражданин, — устало объяснил военный. — Поступай на работу в тылу, если тебя не отправят подальше на восток. Есть же указание! Короче, дуй в свой город и там сиди тихо! Может, твою семью и не выселят. Следующий.
Наконец, подошла очередь Федора.
— Федор Романов. Выпускник Белгородского пединститута. В Самарканде на исторических раскопках работал. Вот мой паспорт. В армии не служил.
— Ты из Белгорода? — военный взглянул на прописку в паспорте. — Далеко же тебя занесло, юноша. Образование высшее?
— Да, считайте: есть у меня образование. Диплом только не успели мне выдать.
— Образованных мы направляем в учебку под Алма-Ату. Вот тебе направление. Завтра утром к восьми прибыть должен ты на вокзал. Спросишь майора Гвоздикова. Он старший команды. Будешь артиллеристом. Фигачь снарядами фашистов, чтобы ноги уносили из нашей страны! Следующий.
Писарь, сидящий тут же за соседним столом, выдал Федору бумагу, вписав в бланк его паспортные данные. Федор дождался Малика. Того отправляли малой скоростью в Москву, где из него сделают фронтового корреспондента и кинооператора. Парни обнялись. На прощание они решили выпить по чашке чая в привычной им чайхане. Помещение опустело. Старый чайханщик объяснил, что получил распоряжение закрыться. Власти не допускали всяких самовольных собраний и диспутов. Но по большой пиале зеленого чаю подружившиеся на раскопках молодые люди все же выпили. Мирная жизнь подошла к перерыву на схватку с врагом. Этот перерыв представлялся коротким и веселым, этакой богатырской потехой.
Малик Каюмов не мог предполагать, что фронтовая судьба через год приведет его в штабную землянку к генералу Жукову. Он расскажет военачальнику о проклятии Тимура. Жуков, к удивлению Каюмова, не поднимет его на смех. Напротив, генерал доложит товарищу Сталину. Историкам, эвакуированным из Москвы в Пермь, придет правительственная телеграмма, и они быстрее ветра отвезут черепа Тимура и тимуридов обратно в Гур-Эмир. Это произойдет в середине ноября 1942 года, а 19 ноября шквал артиллерийского огня сметет боевые порядки оккупантов вблизи Волги. Красная армия перейдет в наступление, крупные воинские объединения под командованием фельдмаршала Фридриха Паулюса окажутся в окружении. Ни одна попытка вермахта прорвать стальное кольцо под Сталинградом успехом не увенчается, и в феврале 1943 года почти сто тысяч фашистов, истощенных физически и подавленных морально, сдадутся советским победителям.
А Федор Романов не ожидал, конечно, что определение его в артиллеристы, отнимет у него шесть лет жизни, вычеркнет имя из документов и даже попытается выскрести любовь из сердца. После чайханы Федор зашел на главпочтамт. Он получил очередное авиаписьмо от Гали. Девушка сообщала, что школьная её жизнь окончательно завершена, и отец в субботу увозит её из Белгорода в Москву, откуда она, когда устроится в общежитии Института иностранных языков, обязательно ему напишет. Галя поведала также о тучах, которые сгустились над головой Веры Грудининой. Тысячу поцелуев она посылала Федору и сделала приписку, что заходила к дяде Ондрию, запомнила его адрес. Если что, Федор может получить у старого слесаря письма, которые она пошлет Федору на адрес его соседа.
Федор сжег все письма Галины. Не для чужих они глаз. А ему предстояло суровое будущее, в котором не оставалось времени для перечитывания сантиментов и для сочинения новых куплетов рапсодии, так он думал.
* * *
Майор Сергей Сергеевич Гвоздиков, средних лет мужчина в потрепанной полевой форме с русопятым плоским лицом и с круглыми очками на остром носу, собрал команду призывников, усадил всех в вагон поезда, следующего до Алма-Аты. Майор сделал перекличку, сверился со списком, полученным из военкомата, представился новобранцам, как заместитель начальника учебных курсов и преподаватель материальной части артиллерийского вооружения. Он уведомил молодых и не очень молодых курсантов, что обучат их в течение месяца самым азам артиллерии, а конкретно, познакомят с противотанковыми орудиями, теорией баллистики и топографии. А уж практику обращения с этой не ахти какой премудрой техникой они обретут уже в бою. «Немец напирает», — заканчивал каждую фразу майор Гвоздиков.
В среду новобранцы прибыли в лагерь — несколько десятков палаток в степи за колючей проволокой, деревянные бараки — блокгаузы и ангары, как уважительно называли эти ветхие строения сами офицеры. В ангарах от пыли и дождя скрывали учебные образцы вооружения, иногда проводили и занятия с курсантами. А чуть в стороне от палаток были вырыты ямы нужников, стояла цистерна с водой для умывания, и под навесом длинные столы и скамьи — место приема пищи, и рядом несколько передвижных котлов — походная кухня. С внешней от колючей проволоки стороны, в отдалении, белели домики офицеров и прочих гражданских служащих. Это был крохотный военный городок, особый мирок со своим магазинчиком, амбулаторией и номером полевой почты.
Всех вновь прибывших в тот же день помыли в походной бане, распределили по учебным взводам, выдали пилотки и солдатские ремни, переодели в новые гимнастерки, галифе и кирзовые сапоги, велели нашить черные петлицы и в них вставить накрест скрещенные блестящие пушечки. На следующее утро построили на плацу между палатками, вынесли кумачовый флаг с облезлыми золотистыми кисточками, и всех курсантов привели к присяге, заставив повторять, что будущие артиллеристы согласны на тяготы военной жизни и клянутся не предавать родину. Потом присягнувший целовал край материи флага и возвращался в строй, пока ещё неровный и подвижный, словно полоса прибоя.
На следующий день началась строевая подготовка и, собственно говоря, военные приключения курсантов.
«Становись! Строиться повзводно в две шеренги!»
Курсанты, люди взрослые и образованные, быстро перезнакомились. Они только что позавтракали гречневой кашей с салом, запили все это варево жидким компотом из сухофруктов и по команде высыпали на плац — ровное утоптанное место между палатками.
— Я скомандовал «Становись!», цыплята! — заорал на курсантов дюжий военный с четырьмя треугольниками на петлицах, раздававший накануне форму. — Значит, должны бросить все и строиться в ряды. Нарушителей дисциплины, кто опоздает на десять секунд, буду наказывать. Получат лентяи и разгильдяи наряд на кухню. Почистят картошечку, вымоют водичкой котлы. И сразу появится у них подтянутость и молодцеватость. Уж это вы мне поверьте, братцы! Я ваш командир, а не старая портянка. А кто не послушается, не подчинится, то после принятия присяги, цыплятки, такому смутьяну — расстрел и холмик без креста, как врагу народа. Поняли?
Военный говорил, выделяя гласную «о», то есть с волжским акцентом, и сделал ударение на букве «я» в последнем слове.
— Старшина Иванов, — шепнул сосед Федора, широкоплечий казах. — Он самый здесь сердитый. Если не считать повара.
— Прекратить разговоры в строю! Я старшина Иванов, командир учебной роты, ваш инструктор по строевой и боевой подготовке, — представился военный. — Запомнить мою фамилию не трудно. На моей фамилии вся Россия держится. А вы все, цыплятки, — учебная рота, и я старшина этой роты. Портянки вам буду выдавать. А придется, то и носы подтирать. Кто не понял?
Курсанты молчали, но по рядам прошло легкое едва слышное перешептывание.
— Два раза я не повторяю, — продолжил объяснение старшина. — Не потому, что я гордый. Просто, товарищи курсанты, нет у нас времени на повторение. Потому запоминайте, не то плохо будет. Не мне, а вам в бою. Чему Суворов учил?
— Тяжело в ученье, легко в бою, — откликнулся курсант Егоров.
— Кто сказал? — грозно обвел глазами строй старшина Иванов. — Выйти из строя!
Егоров немного смутился, но делать нечего, растолкал плечом переднюю шеренгу и выступил на плац.
— Как зовут? — спросил старшина.
— Егоров, Алексей Петрович, — ответил курсант.
— Все сюда смотрим, — потребовал старшина. — Указую на ошибки этого умника, который Суворова знает. А больше ничего не знает. Сейчас узнает. Первое. По команде «выйти из строя», хлопаешь по плечу впереди стоящего, и он делает шаг вперед и вправо. Ты, Егоров, маршируешь из строя на два шага и поворачиваешься кругом через левое плечо лицом к строю. И замираешь по стойке «смирно». Ох, вы и «смирно» ещё не усвоили, цыплятки. Второе. Представляться командиру следует не именем-отчеством, чудило, а просто молодцевато выкрикнуть: «Курсант Егоров». Будешь ты, суворовец Егоров, командиром второго взвода. Завтра тебя произведут в младшие сержанты. На петлицу ленточку нашьешь и вставишь один треугольник. Что надо сказать?
Егоров, неожиданно произведенный в начальники над тридцатью сверстниками, смущенно молчал.
— Надо отвечать на похвалу начальника: «Есть!», «Так точно, товарищ старшина!» и «Служу Советскому Союзу». Поняли, цыплятки? Стань в строй, Егоров!
Над строем нестройно прокатилось разноголосое: «Так точно, товарищ старшина».
— Всем — вольно! — приказал старшина. — Это означает, что можно расслабиться и немного согнуть одну ногу в колене. Изучим устройство боевого оружия советского солдата и артиллериста опять же. Это трехлинейная винтовка. Или "мосинка".
Старшина взял со стола, поставленного у флагштока с развевающимся красным знаменем, длинное ружье с коричневым прикладом и зеленоватым ремешком из толстой брезентовой ленты.
— Почему трехлинейная? — задал риторический вопрос старшина. — Потому что калибр у нее такой, точнее семь целых и шестьдесят две сотых миллиметра.
— Разрешите, товарищ старшина? — подал голос Йоська Басинзон, самый левофланговый, низкорослый, но крепенький и подвижный, словно хомячок, чернявый и с грушевидным носом курсант.
— Что вам, курсант? — удивился старшина.
— Я хочу добавить, что линия — это единица измерения длины. Пришла в Россию из Англии. Она равна одной десятой дюйма, то есть двум целым и пятидесяти четырем сотым миллиметра. Три линии как раз и дают калибр винтовки Мосина, прототипами которой в 1891 году явились магазинная бельгийская винтовка Маузера и крупнокалиберная винтовка Бердана.
— Как зовут? — изумленно спросил старшина.
— Курсант Басинзон! — отрапортовал Йоська именно так, как только что научил всех старшина.
— Назначаю вас командиром третьего взвода, курсант Басинзон, — улыбаясь, молвил старшина Иванов и погладил свои щетинистые усики. Вообще, очень напоминал этот волгарь писателя Максима Горького.
— Служу Советскому Союзу, товарищ старшина, — опять выкрикнул Йоська смешно скартавив «товарища» и «старшину».
— Бравый воин! Теперь не перебивать. Слушать сюда, — старшина сурово оглядел строй. — Винтовка состоит из трех частей: железяки, ремняки и деревяки.
Старшина последовательно ткнул пальцем в затвор и ствол, поднял ремень и постучал костяшкой согнутого пальца по прикладу. Из железяки стреляют. На ремняке носят. А деревякой фашиста дубасят…
Старшина использовал более грубый и непечатный глагол, чтобы усилить то действие, которое надо применять к врагам, приблизившимся на расстояние винтовочного приклада. Вообще Иванов нередко применял довольно крепкие выражения во время своих лекций, нисколько не стесняясь курсантов, многие из которых были из интеллигентных семей русскоязычных переселенцев в Среднюю Азию.
— Теперь, товарищи курсанты, освоим передвижение ползком с винтовкой за спиной.
Старшина перекинул ремень винтовки через плечо, упал на землю и пополз, почти не поднимая плечи и ягодицы, напоминая ящерицу. Через несколько секунд старшина поднялся на ноги, отряхнул пыль с колен и с гимнастерки, спросил:
— Кто смелый и повторит? Выйти из строя.
— Разрешите попробовать. Курсант Ергалиев Хамит.
Сосед Федора по строю вышел вперед. Старшина вручил плечистому парню винтовку. Ергалиев ловко упал на согнутые руки и быстро пополз, но поднял плечи, опирался на колени, смешно отклячив задницу.
— Зигзугом ползи, мать твою, зигзугом! — приказал старшина. — Иначе тебя пулеметом срежет неприятель. Ишь, тубарет свой выставил, балерина!
— Товарищ старшина, — подал свой скрипучий и картавый голосок Йоська Басинзон. — Правильно говорить надо «зигзагом».
— Разговорчики в строю! — рассвирепел старшина. — Кто сказал? Опять ты, Басинзон? Получи наряд вне очереди. Надо ответить: «Есть наряд вне очереди!» Понял?
— Товарищ старшина, — не утерпел Федор, — кажется, курсант Басинзон прав. Надо говорить «зигзаг», «табурет», «коридор», а не «тубаретка» или «колидор». Это частые и случайные ошибки нашей русской речи.
— Вы, товарищ курсант, кем были на гражданке? — зловеще спросил старшина.
— Я вообще-то филолог, товарищ старшина. Курсант Романов, учитель литературы.
— Учитель? Это хорошо, что учитель. А теперь ты — г..но! Понял. За разговорчики тебе наряд вне очереди. За смелость назначаю тебя командиром первого взвода.
— Есть наряд вне очереди. Служу Советскому Союзу!
— Легко раздавать наряды, если никто сдачи дать не может. Закон на вашей стороне, старшина, — проворчал курсант из второй шеренги.
— Ага! — обрадовался старшина Иванов. — Здесь кто-то полагает, что может дать мне сдачи? Если из вас, цыплятки, г..нюки, маменькины сыночки, найдется хоть один, который считает себя сильнее старшины Иванова, то поздравляю всех. Выходи, герой, силой померимся.
— Воинская дисциплина не позволяет на старших руку поднимать, товарищ старшина, — сказал Ергалиев. — А то и я бы мог двинуть со злости. Но ведь подрасстрельное озорство. Запрещены драки в военное время.
— Забудем о званиях. И о времени тоже. Все свидетели, цыплятки? Я снимаю гимнастерку со знаками отличия. Нападай, Ергалиев. Я тебе не старая портянка, учти это.
— Предупреждаю, товарищ Иванов, я греческой борьбой занимаюсь, — молвил Ергалиев, снимая гимнастерку. Ростом он был со старшину, может быть, чуть легче, но не менее мускулист. Мужчины налетели друг на друга, как бойцовые петушки. Отважный казах обхватил старшину за талию, попытался поднять и, подбив ногу, уронить на лопатки, по-спортивному, по-олимпийски. Старшина был не согласен. Он сам повалился навзничь, увлекая за собой противника, извернулся, схватил кисть Ергалиева и, уже лежа, вывернул её, размыкая его захват, заводя руку ему за спину. Старшина налег на Ергалиева, скривившегося от боли, сдавил ему горло своим локтем, впечатал лицо курсанта в степную пыль.
Потом старшина встал с земли, ткнул в одного, в другого курсанта пальцем, приказал:
— Ты и ты, поднимите этого Ергалиева, отведите санитарам. Курсант запнулся, упал во время занятия и вывихнул руку.
Красная сопля растеклась по верхней губе побежденного парня.