Белгородская рапсодия. 34.
Глава 16. Что позволено Юпитеру (окончание)
Немцам оставляли надежду избежать позорного плена. «Курляндцы» всем сердцем стремились на родину. В апреле из-за острейшего дефицита горючего тяжелые крейсера «Принц Евгений» и «Лютцов» были отправлены в Свинемюнде. Ранее на запад ушли крейсера «Адмирал Хиппер» и «Лейпциг», переполненные беженцами. По их примеру несколько десятков тысяч солдат и беженцы погрузились 9 мая на боевые корабли и баржи, и караван вышел в Балтику в сторону Свинемюнде и дальше в Киль, пока ещё не занятый союзниками Сталина.
Моряки на тяжелом крейсере «Адмирал Хиппер» не могли предполагать, что благополучно добравшись до Киля, поставив в док свой прославленный корабль, участвовавший почти во всех морских сражениях Второй мировой войны, в том числе во вторжении в Норвегию, атаках на атлантические конвои союзников, а также в столкновениях в арктических водах, и они тоже в большинстве своем спасутся от гибели в волнах. На разоруженный и неподвижный крейсер, не способный защищаться, с командой, сошедшей на берег, британцы совершили налет, сбросили несколько бомб. Плавучая крепость затонула в кильском доке 3 мая 1945 года. Позднее крейсер разрезан на металлолом.
Легкий крейсер «Лейпциг», в годы войны сторожил весь советский Балтийский флот на выходе из Финского залива. Должен был помешать передислокации кораблей из блокированного Ленинграда в нейтральную Швецию. А вдруг бы и решили прорваться? Но ведь даже с легким германским крейсером подобные шутки плохи. Зимой 1945 года, уже списанный из кригсмарин , превращенный в небоевой, учебный корабль, «Лейпциг» с пятьюстами беженцами на палубе, благополучно добрался до района севернее Фленсбурга.
После капитуляции Германии некоторое время служил в качестве плавучей казармы в Вильгельмсхафене. В 1946 году «Лейпциг» затоплен далеко в море. На борту корабля находились баллоны с ядовитыми газами, оружием массового поражения, так и не примененным фашистами во Второй мировой войне.
Вице-адмирал Лео Крейш, командовавший эсминцами и миноносцами, так изложил создавшуюся в мае 1945 года ситуацию в своем донесении об обстановке: «Из Хеля (на косе Хель) докладывают о еще 225 тысячах солдат и 26 тысячах беженцев. Из них 150 тысяч человек уже находятся на косе Хель». Утром 9 мая под бомбовыми ударами с воздуха караван из тридцати судов с охранением смог выйти из гавани, поставив огневую завесу. Было сбито три из множества безуспешно атакующих караван советских самолетов. На следующий день корабли миновали остров Борнхольм, а 11 мая спасенные уже входили в Кильскую бухту. Те же подразделения дивизии, которые остались в Курляндии, были 10 мая разоружены и отправлены в СССР.
Ранним утром 8 мая 1945 года командующий группой армий «Курляндия», кавалер Рыцарского креста с Дубовыми листьями, пятидесятисемилетний генерал-полковник Карл Хильперт отправил телефонограммы в дивизии следующего содержания:
«Всем! По договоренности с Маршалом Советского Союза Говоровым с 14:00 военные действия прекращаются. Требую от всех частей соблюдать прекращение огня, поскольку от этого зависит судьба всей группы армий. Хильперт».
Советские войска перешли в наступление после двух часов дня, но это было нечто совершенно невиданное в истории войн. Двигались медленно на автомобилях, шли пешком по лесопарковым курортным пригородам Либавы, приближаясь к немецким позициям. Кто в детстве наблюдал за муравьями, помнит, как наступают силы одного муравейника на укрепления другого. Кажется, в полном беспорядке снуют муравьишки, но неуклонно продвигаются и побеждают противника. Так и рядом с Федором Ромовым шли вперемешку танкисты, саперы, связисты, полковые писари, пехотинцы из разных частей, моряки. Все хотели вбить последний гвоздь в гроб германского нацизма. Бойцы не стреляли в немцев, немцы не стреляли в красноармейцев, только удивленно смотрели на приближающегося неприятеля, словно парализованные, но с заряженными автоматами Гуго Шмайссера наперевес.
У самых немецких окопов Федор услышал, как два красноармейца знакомятся друг с другом. Оказывается, они земляки. И договариваются вместе выбираться на родную землю, поскольку демобилизация уже вот-вот. И один из этих бойцов вдруг вынул из заплечного мешка бутылку шнапса, крикнул немцам: «Гей, фройнде! Волен Зи шнапс тринкен? Эс ист гут шнапс, унд Гитлер капут!» (Друзья! Не хотите ли шнапса выпить? Шнапс-то хорош, а Гитлер капут! - нем.)
И кое-где, действительно, началось всеобщее братание вчерашних непримиримых врагов.
Немецкий офицер вышел из-за щитка орудия, что-то крикнул Федору.
— Ты кто? — спросил Федор по-немецки. Шедший рядом старшина Иванов наставил для верности ствол автомата на немца, придерживая оружие за барабан патронника.
— Я капитан Даубе, командир 10-й батареи 6-го артполка 126-дивизии, — отрапортовал немец. — Мы сдаемся. Нам обещали отпустить всех, кто сложит оружие, в Германию.
— Шиш им собачий, а не Германия, — усмехнулся старшина Иванов, хитро прищурившись. Сказал он, конечно, грубее, более смачно, как, вероятно, догадались читатели этой книги, в которой содержится исключительно цензурная и словарная лексика. А герои, люди живые, мыслящие шире обложек школьных орфографических словариков, в своей речи, нередко, употребляют такие тайные идиоматические выражения, которые сам автор книги, если и слышал, то не знает их смысла и значения.
— Сложите оружие у водокачки! — приказал Ромов. — Постройтесь. Прекратить братание!
Последнее относилось уже к советским солдатам, которых умилила покорность фашистов. И сказал это Федор по-русски, также дополнив приказ крепкой присказкой.
— А я не хочу сдаваться! — выкрикнул какой-то расхристанный, вероятно, нетрезвый унтер-офицер без фуражки или пилотки и угрюмо глянул на Федора. — Что тогда?
— Тогда ожидай дальнейших распоряжений от своего командира, — ответил Ромов. — Только не стреляй в меня. И я в тебя стрелять не буду. Так тебя устроит, приятель?
Унтер грязно выругался, закинул автомат за спину, сел на поленницу к ним спиной и закурил.
— Пришить бы его, капитан? — предложил Иванов, поправляя тяжелую каску на голове. — Другие присмиреют.
В это время к ним приблизился майор Леонидов, велел искать немецкий штаб и документы.
— Эй, Даубе, где ваши карты и документы? — спросил Федор у капитана Даубе.
Тот указал на окна второго этажа ближайшего здания, со стеклами, выбитыми пулями.
Федор и старшина Иванов вошли в пустой дом, поднялись по лестнице.
— Товарищ капитан, — вдруг сказал старшина, словно вспомнив нечто важное, — вы на меня можете полностью положиться. Если потребуется вам в органах свидетель, когда демобилизуемся, то я смогу подтвердить вашу настоящую фамилию и личность вашу удостоверить. Не сомневайтесь. Я — волгарь, но поеду в Воронеж. Хочу Воронежское море почистить и заселить травоядными рыбами. Мы тут на фронте пересеклись кое с кем из Краснодара, стакнулись. С Кубани мальков привезем. Всего-то сутки в бочках в кузове грузовика. Это будет прекрасное социалистическое хозяйство. Я об этом всю жизнь мечтал. Консервный завод построим. Власти нам помогут. Я рыбу люблю, а вы, товарищ капитан?
— Я люблю консервированных крабов, — глухо ответил Федор.
— Крабов, конечно, в Воронеже трудненько вырастить, — засмеялся старшина. — Одним словом, мы с вами теперь почти земляки. Это меня судьба в Казахстан забросила тогда-то, незадолго до войны. Я большую воду люблю, а там воды нет. И вам помогу, не сомневайтесь.
— А я в тебе, Николай Николаевич, никогда и не сомневался, — буркнул Федор. — Только ты один и знаешь, что обгорелый Ромов на самом деле Романов. Открой-ка рамы. Душно тут.
— Кой шут душно, товарищ капитан! — изумился старшина, снял и грохнул на стол свою тяжелую каску с красной звездой, туда же положил автомат. — Стекол почти не осталось. Верно, с самолетов их "гладили" туто-тко. И неоднократно.
Старшина всё же послушался командира, иначе в армии нельзя, направился к окнам, обходя связки документов и топографических карт, разбросанные на полу. Федор намотал полу распахнутой шинели на кулак, в котором сжимал свой трофейный «Вальтер», нажал на спусковой крючок. Пуля калибром в девять миллиметров мгновенно достигла затылка старшины, прошила череп, раздробив кости и выбив мозг, звонко расколотила остаток стекла в раме и унеслась в небо.
Федор подобрал выброшенную влево и выпавшую из шинельной ткани на пол теплую стреляную гильзу, спрятал её в карман. Пробормотал: «Что позволено Юпитеру, то и быку тоже».
Затопали по лестнице. Распахнулась дверь. Вбежали командир полка, замполит Липочкин, лейтенант Еременко и несколько бойцов.
— Что здесь? — спросил с тревогой Леонидов? — Я слышал вроде выстрел. Старшина… Как же так?
— Снайпер, — объяснил Ромов.
— Снайпер? — в один голос переспросили Леонидов и Липочкин, прижимаясь к стене, исковырянной пулями.
— С колокольни стрелял, — предположил Федор, указав на станционную водокачку. — Вы, товарищ майор, лучше к другой стене отшагните, а то не ровен час…
— Да нет, вроде здесь хлопнуло, — возразил Липочкин отходя к другой стене следом за побледневшим майором Леонидовым.
— Я услышал лишь звон стекла, — задумчиво молвил Леонидов. — Здесь-то вроде и стрелять некому. Дом пустой. Штабные разбежались, сволочи.
— Спросите вот Еременко, — порекомендовал Федор. — Вася, уточни.
— Я ж контужен на левое ухо, — смущенно улыбнулся Еременко. — Черт его знает, где стреляли!
— Бойцы, вынесите тело старшины! — приказал Леонидов. — Еременко, возьмите один орудийный расчет и бегом к водокачке. Надо снайпера схватить и судить.
— Матерые эсесовцы будут ещё долго сопротивляться! — предположил Липочкин.
— Какой эсесовец? — не согласился лейтенант. — Мальчонка из гитлерюгенда. Спустился уже с крыши и сидит на лавочке, эскимо сосет. Разве его поймаешь?
— Разговорчики, лейтенант! — осерчал Леонидов. — Вы плохо слышите? Выполняйте приказание. И доложите о поимке гада через полчаса. А вы, Евгений Петрович, подберите тут документы, упорядочите. Ромов, помогите подполковнику Липочкину. Вы же филолог. Я ещё вам на подмогу пришлю офицеров, знающих немецкий.
И Леонидов, прижимаясь спиной к стене, удалился из простреливаемой снайпером комнаты. Но снайпер больше не стрелял. Скрылся гад. И бесследно. Даже винтовку на водокачке так и не отыскали.
Во второй половине дня семьдесят офицеров и три тысячи солдат 126-й пехотной дивизии под командованием генерал-майора Хелинга выстроились несколькими рядами в шеренгу. Затем русский генерал официально объявил их военнопленными. Они были разоружены и отправлены пешим маршем в район Тельше в Литве. Здесь офицеры были отделены от рядовых. Генерал-майор Хелинг был увезен чекистами в глубь России. Вплоть до 28 марта 1951 года он пребывал в лагере для военнопленных.
В городе Сталино на Украине солдаты дивизии стали лесоустроителями. Других направили в разные города, переходившие в войну из рук в руки, строить дома взамен уничтоженных войной, то есть разбитых советскими и немецкими бомбами, немецкими и советскими снарядами.
На показательном Ленинградском процессе генерал-лейтенант Фишер и подполковник Циммер были приговорены к двадцати пяти годам каторжных работ. Благодаря хлопотам Конрада Аденауэра в 1955 году им удалось вернуться в Германию.
Узнав о своем недопонимании ультиматума советского командования и не желая попадать в плен, множество хорошо вооруженных немцев разбежалось по Латвии и Литве. В последней фазе сражений на этом плацдарме все еще оставалось около трехсот тысяч солдат, удерживавших замкнутый фронт. Но недолго.
С 9 по 31 мая было взято в плен свыше 285 тысяч солдат и офицеров, 48 генералов. Учтено и взято под охрану: самолетов — 158, орудий полевых — 2450, танков и штурмовых орудий — 478, минометов — 931, автомашин — 18221, радиостанций — 1080, повозок — 7039, лошадей — 36484. паровозов — 88, вагонов — 5077, бронепоездов — 2 и много другого военного имущества. Например, великолепная лейпцигского производства типография для печати топографических карт была вывезена в штаб Ленинградского военного округа.
Так Курляндская группировка, известная ранее как группа армий «Север», бесславно закончила свое существование.