Белгородская рапсодия. 35.
Глава 17. Ташкент
В июне 1947 года закончились военные и начались новые приключения Федора Ромова в мирной жизни. Демобилизовавшись, он малой скоростью с Дальнего Востока возвратился в Белгород, хотя твердо помнил наставление Эвергрина: ради счастья Гали не совать нос в места своего детства. Пришлось вернуться, планировал - не надолго. Первым делом Фёдор решил найти Ондрия Шаповала, хотя бы издали поглядеть на своих родителей, погулять на знакомых с детства улочках родного города. Собственно, шесть военных лет разорвали все связи Федора с родными местами. Ради Гали он был готов жить чужой жизнью и был бы рад принести любые жертвы, лишь бы их с Эвергрином секрет не был раскрыт.
За четыре года после освобождения города от фашистских оккупантов Белгород оправился и стряхнул с себя пепел войны. Разрушения были убраны. На пустырях, оставшихся от пепелищ, пленные немцы достраивали двух— и трехэтажные домишки со всеми удобствами, которые заселяли начальники средней руки, а не только погорельцы и вернувшиеся беженцы. Пленных немцев было очень много. В выходной день они тоже отдыхали вместе со своей охраной. Пленные развлекались и забавляли детей, мастерили им игрушки, применяя весь свой сумрачный германский гений. Густо сдабривая его острым галльским смыслом и даже британским юмором. В магазинах культтоваров игрушек для ребятишек не хватало. Немцы использовали пустые гильзы, которыми окружающая степь была густо усеяна, какой-нибудь деревянный или металлический лом из мастерских депо. И вот у мальчишек появлялись сверкающие медные свистульки, более пронзительные, чем свистки милиционеров, складные ножички, даже лодочки с паровым выхлопным двигателем, которые запускались с помощью огарка свечи. И девочки получали от военнопленных таких кукол, которых ни до войны, ни после в промтоварных магазинах и культтоварных лавках не продавали. Мордашки их были чудовищны и оригинальны, как сказки Гофмана, вылеплены из глины или папье-маше, губы и глаза подведены красной и черной тушью.
Подходил к своему дому Федор в пыльной гимнастерке с несколькими орденскими планками и тремя желтыми нашивками (других знаков различия гражданским отставничкам не полагалось), офицерских брюках, заправленных в высокие американские ботинки, несносимые и нестаптываемые, только шнурки меняй. За плечами Федора болтался не очень тяжелый вещмешок, в руке — чемодан, набитый заграничным, главным образом, китайским и корейским барахлом. Таких демобилизованных много в эти годы бродило по городам Советского Союза, не всегда они находили свой дом и своих родственников. Осиротевшие выбирали себе пристанище, работу по специальности, сравнительно молодые поступали в вузы. А соседи завидовали, что мужик с руками-ногами, не полный инвалид, устроится на хорошую работу, от девок и юных вдовушек не будет у него отбою.
Федор боковым зрением заметил парочку. Был теплый и погожий вечер будней. Горожане возвращались с работы, пенсионеры и инвалиды торчали в открытых окнах. А из-за их голов из глубины комнат доносилась одинаковая бодрая музыка. Радиотрансляция у всех одна. В женщине Федор узнал Элеонору Антоновну — Элефанту. Миниатюрная учительница почти не изменилась внешне. Маленький бульдог до старости — щенок. Смешные уши она прикрыла легкой шляпкой с черной тюлевой вуалью по бокам. Элефанта обнимала за талию грузного и седоватого мужчину. Правый рукав пиджака его, пустой, был заправлен в карман, вероятно, пристегнут английской булавкой.
«Ему не повезло на войне, — подумал Федор. — Зато обрел он счастье в мирное время. Почему не повезло? Как раз ему-то повезло. Руку потерял, а остальное, главное, судя по всему, на месте. Элефанта так и излучает радость!»
Федор не стал стучаться в свою квартиру. Вдруг кто-то из его родителей там? Что он скажет матери и отцу? Ему нечего сказать. И не узнают его родители. Не нужно, чтобы узнали. Позвонился к Ондрию Григорьевичу. Никто не отворил. Еле слышно за дверью журчала радиотрансляция. Возможно, товарищ Шаповал ещё на работе или у него сегодня ночная смена?
Федор побрел в гостиницу. Свободных номеров, разумеется, не было, но демобилизованному офицеру с покалеченным лицом, проверив документы, дежурный администратор (миловидная женщина с высокой прической) разрешил оставить вещички в служебном помещении. Налегке Федор сбежал к железной дороге, прошел до мастерских, вход в которые охраняла вневедомственная охрана в форменных тужурках и железнодорожных фуражках. Но разве это препятствие для мальчишки, проведшего все детство по соседству? Федор знал тут все лазейки, чтобы проникать в цеха к дядьке Ондрию после школьных занятий, учиться у старого рабочего токарному, фрезерному и точильному делу.
В деревянном заборе заветная дощечка держалась лишь на одном гвозде. Щелью пользовались иногда выпивохи-путейцы, чтобы посылать гонца в гастроном. Война не изменила состояния забора. Даже немцы, любители порядка, за два года оккупации не исправили это упущение советских властей. Они, возможно, и не знали об этом выходе на свободу? Или все же исправили, починили, но вернувшиеся из эвакуации старожилы и ветераны восстановили статус-кво?
Федор протиснулся, вышел во двор точно за кучей ржавого металлолома, никогда не убывающей. У цеха он окликнул молодого рабочего, спросил, где Ондрий Шаповал.
— У себя! — бросил на ходу парень.
— В мастерской, что ли? — переспросил Федор.
— Зачем в мастерской? Ты забыл что ли, дядя, что Ондрий Григорьевич парторг. Иди в партком, там Шаповал.
И уже убегая и про себя, юноша ворчал: «Ходят тут уроды! Не знают ничего. Как их только пропускают на режимный объект? Во сне такого увидишь, так и скорую вызывай!»
Помещение парткома, как помнил Федор, находилось в административном здании, и он смело зашагал туда. В дирекции всегда было много народу, толпились и чужие люди, командировочные из других пунктов Белгородской дистанции. В парткоме же, на удачу Федора, никого не было. Без стука Федор открыл дверь в маленькое помещение с портретами Ленина и Сталина на стене над столом, с застекленными шкафами с партийными документами и подшивками газет «Правда», «Красная звезда», «Гудок», «Белгородский коммунист» и журналами «Крокодил».
Над окном висел большой плат выцветшего кумача с надписью: «Воины Красной армии! Закрепляйте и развивайте успехи зимних боев, не отдавайте врагу ни одной пяди отвоеванной земли, готовьтесь к решающим сражениям с немецко-фашистскими поработителями! Смерть немецким захватчикам! (Из призывов ЦК ВКП(б) к 1 Мая 1943 года)»
Ондрий Григорьевич оторвался от чтения неких рукописей, заявлений или писем, снял очки, уставился на посетителя. Федор молча стоял перед ним, а у парторга выражение лица менялось с удивленного на радостное. Наконец, дядя Ондрий прошептал:
— Федя?
Федор приложил палец к губам, шепнул:
— Он самый, дядьку Ондрий. Но не шуми. Я не хочу бурных восторгов и братаний.
— А мы тебя похоронили и отпели, — растерялся Шаповал. — Условно похоронили, да и не в Белгороде, да и не отпевали, а так, рыдали, чай, твои подружки-то.
— Плохо, стало быть, что не отпевали, дядя Ондрий. Вот и не погиб я. Фронтовая неразбериха виновата.
— Радость-то какая! — не удержался от восклицания старый рабочий. — Сейчас ко мне пойдем и это дело спрыснем хлебным квасом.
— А ты все квасишь, дядя Ондрий?
— А шо ж?
— Ты совсем не изменился, старый локомотив!
— Зато ты, Федя, сильно переменился…
— Война! Думаешь, не признают меня родители? Почти десять лет я их не видел.
— Все, закрываю лавочку, мальчишка! Посидим у меня. Есть о чем нам погуторить. Ты, конечно, через лаз? Дуй обратно. А я уж через проходную, по-стариковски. Пожди меня на путях.
— Я ведь не заходил к себе, дядя Ондрий. Не хотел пугать родителей.
— Родителей своих ты, Федя, уже не испугаешь. Их уж никто испугать не сможет.
— Что случилось? Они все ещё на Севере?
— Не здесь, Федя. Все расскажу я тебе по дороге.
Ондрий Григорьевич встал из-за стола, занавесил окна и, звеня ключами, направился к двери. Федор заметил, что старик ходит плохо, ссутулился дядя Ондрий, поседел и полысел. Не выгнали его на пенсию, вероятно, потому, что мужиков с опытом работы совсем после войны не осталось. Такие молодцы, желторотые юнцы, вроде того, что встретился Федору, плохо знают дело. Теоретики они после вузов и ФЗУ ( Школы фабрично-заводского ученичества - ФЗУ, основной тип учреждений профессионально-технического образования в СССР до 1940 года), а железная дорога требует практиков. Наказывает «железка» людей непрактичных.
Они, думая каждый о своем, побрели вдоль жарко накаленных солнцем рельсов и смердящих креозотом деревянных шпал.
— Нет твоих батьки и мамочки в живых, Федя, — молвил, наконец, Шаповал. — Крепись. Погибли они.
Федор замедлил и так неспешный их променад. Закурил папиросу, затянулся и спросил:
— Как узнали? Может быть, они неживые, вроде меня, только на бумаге?
— Нет, Федя. Я после войны справки наводил по партийной линии и через Горздрав. Они утонули, родители твои.
— Где? — Федор все ещё не верил своим ушам.— На севере лед и снег. Там утонуть ещё надо суметь.
— Почти ничего не известно…
— Ну, вот, я же говорю, что на бумаге, — обрадовался Федор. — Их искали?
— Известно лишь, что некоторым специалистам полярникам из Диксона и с островов Новой Земли в августе сорок второго разрешили вернуться на «большую землю». Врачи требовались на фронте. Да и время контракта у твоих родителей давно истекло. Они по чистой воде отплыли в Северодвинск. Должны были обойти мыс Челюскин. А из Северодвинска ледокол «Александр Сибиряков» потом бы отвез новое снаряжение и материалы для оставшихся зимовщиков. Немецкий рейдер их потопил в Карском море. Ничего больше не известно.
— Знакомая история, дядя Ондрий, — пробормотал Федор, сдерживая слезы, гася дрожание век и ноздрей табачным дымом. — Никто ничего не знал. Немцы, как правило, подбирают утопающих, только вода там не для плавания людей. Нет надежды?
— Федя, всех наших пленных давным-давно из Германии вернули, — сказал Ондрий Григорьевич. — Значит, нет никакой надежды.
Ни Ондрий Шаповал, ни Федор Ромов не могли знать, да и никто, наверное, в СССР не знал, кроме полярных адмиралов и товарища Сталина, что германское командование направило в северные моря несколько подводных лодок, эсминцы и снабженный чудовищными орудиями «карманный» линкор «Адмирал Шеер». Цель этой экспедиции — громить северные конвои, везущие в СССР оружие, сырье и товары Ленд-лиза. Поначалу никого и ничего эти подлодки и линкор не потопили. Шныряли у Новой Земли, у берегов Таймыра, опасаясь попасть в ледовый плен к блуждающим ледяным полям. Советские самолеты-разведчики почему-то вражеский флот не обнаружили. Недалеко от Таймыра немецкий линкор и встретил ледокол, вооруженный двумя пушками калибра 75 мм на корме и двумя 45-миллиметровыми орудиями на баке.
Что это был за линкор? Построен в годы, когда Германии международным актом запрещалось строить тяжелые военные суда. Значит, будем строить «легкие», но с сильной артиллерией, решили немецкие конструкторы.
Шесть орудий главного калибра на «Адмирале Шеере» — 283 мм — размещенные по три в носовой и кормовой бронированных башнях, не имели себе равных среди вооружения кораблей сопоставимого водоизмещения. Начальная скорость снаряда 910 метров в секунду. Дальность стрельбы при максимальном угле возвышения достигала 36,5 километров. Скорострельность, благодаря автоматике при подаче снарядов и пороховых зарядов, до трёх выстрелов в минуту на ствол. Такие свойства обеспечивали уверенное поражение всех военных кораблей, и даже самые защищённые тяжёлые крейсера были уязвимы на любой дистанции.
А ледокол? Что он мог противопоставить мощному морскому убийце?
Этот «Сибиряков» построен в Англии в 1909 году на верфи «Гендерсон и К°» по заказу британской компании «Беллавенчур Стимшип». Спущен на воду под названием «Беллавенчур». Самым его крупным противником мог стать кит или морж. Использовался этот корабль для промысла тюленей. Общее количество добытых на пароходе «Беллавенчур» тюленей достигло более ста двенадцати тысяч туш. В 1915 году «Беллавенчур» вместе с однотипным зверобойным ледокольным пароходом «Бонавенчур» (в России переименован во «Владимир Русанов») куплен у англичан Министерством торговли и промышленности Российской империи для зимних рейсов в Белом море. В 1916 году переименован в «Александр Сибиряков», в честь богатейшего золотопромышленника, исследователя Сибири А.М.Сибирякова.
В преддверии Второй мировой войны ледокол вооружили пушками, способными поражать всплывшие субмарины. И его включили в августе 1941 года в состав ледокольного отряда Беломорской военной флотилии. Так корабль, предназначенный для охоты на тюленей, в СССР превратили в грозный истребитель вражеских подводных лодок. Но с «карманным линкором» ледокол тягаться не мог. Разве поцарапать краску на броне «Адмирала Шеера».
Немцы замаскировались под американцев. Фальшивые союзники запросили с «Сибирякова» сведения о ледовой обстановке и о движении караванов англо-американских транспортов. Но советские моряки раскусили коварного врага. Радист телеграфировал на базу о появлении немецкого корабля, артиллеристы начали обстрел из всех орудий. Немецкие моряки разбежались с палубы, трусливо затаились под бронёй линкора и дали залп. Снаряды неприятеля на «Сибирякове» тотчас смели такелаж, антенны, мачты, и пушки с палубы. Пробили корпус корабля. Тогда, понимая, что бой закончен, едва начавшись, капитан ледокола приказал для верности открыть ещё и кингстон, затопить корабль по русской традиции, а всей команде и пассажирам спасаться на двух шлюпках. В три часа дня «Александр Сибиряков» ушел под воду.
Моряки «Адмирала Шеера» фотографировали эвакуацию экипажа и погружение «Александра Сибирякова».
Бой крейсера с ледоколом продолжался сорок три минуты. Если можно назвать боем схватку тяжеловеса-профессионала со школьником, вчера лишь примерившим боксерские перчатки. Из двух шлюпок со спасшимися одну немцы почему-то второпях расстреляли. К оставшейся шлюпке был выслан катер для поиска возможных данных о караванах, ледовой обстановке. Немцы требовали выдать им коды и шифры. Вместо этого в «спасателей» метнули топор. Строптивого метателя тут же прошили очередью из автомата. В шлюпке немецкие моряки обнаружили двадцать восемь человек, из которых восемнадцать были захвачены в плен. Некоторые моряки отказались сдаваться и попрыгали в воду. Все утонули в ледяной пучине. И только один из членов экипажа ледокола, держась за разбитую шлюпку, смог доплыть до необитаемого острова. Там он как-то изловчился сложить костер из досок от шлюпки. Его заметили с поискового самолета и доставили на материк. Спустя время, его наградили. От него и узнали правду о гибели ледокола.
Федор представил, как его отец и мать, конечно же, обнявшись, погружаются в своих намокших тяжелых полярных куртках в темную, ледяную бездну, как они захлебываются и теряют сознание. Он на себе испытал, что значит тонуть, утратить дыхание и сознание. Но с ним это случилось в теплом и мелком озере, и поблизости — друзья, хорошие пловцы. А рядом с его родителями были лишь враги, пощады и помощи от которых ждать не приходилось. Какой же ужас должны были они, его отец и мать, испытать в последнюю минуту своей жизни?
Федор не знал, что шлюпку, на которой спасались его родители, другие пассажиры и члены команды, взял на буксир катер с линкора. Спасенных доставили сначала в Норвегию, затем в Германию. Врачей Романовых, военнопленных, определили младшим медперсоналом в госпиталь в Киле. В ночь на 5 апреля 1943 года значительные силы английской авиации в семьдесят первый раз обрушили бомбовый удар на этот портовый город, базу военно-морских сил фашистской Германии на Балтийском море. Кильский канал соединяет Балтику с Северным морем, поэтому Киль являлся постоянной целью воздушных налетов. Бомбили военно-морскую базу в Киле и его судостроительные верфи, играющие главную роль в строительстве военно-морских судов Германии. Но страдали и соседние здания.
Тяжелая бомба продырявила четыре этажа в доме, где находился госпиталь, разорвалась рядом с тем помещением, где работали в это время родители Федора. Они ничего не почувствовали, ни боли, ни страха. Просто их не стало. Каждая бомбежка, несмотря на дисциплинированность немцев, загодя прятавшихся под землю, уносила жизни сотен жителей Киля. С июля 1940 по май 1945 года на город упало в общей сложности 44 тысячи фугасных бомб, 900 авиационных мин и около полумиллиона зажигательных бомб. Из 272 тысяч человек, проживавших в Киле в конце 1939 года, 167 тысяч остались без крова. В частности, бомбардировки гражданских целей (жилые районы города) самолетами Великобритании проводились на основании Директивы по районным бомбардировкам, изданной британским министерством авиации 14 февраля 1942 года. После безоговорочной капитуляции вермахта в мае 1945 года Киль засоряло более пяти миллионов кубометров щебня, оставшегося на месте стоявших там прежде зданий. Третья часть всех построек сгорела, еще сорок процентов зданий повреждены. Почти половина квартир были разрушены, и только пятая часть довоенного жилья осталась нетронутой. Таковы неутешительные итоги агрессивной политики Германии для жителей Киля: моряков, кораблестроителей, рыбаков, рабочих, служащих, учителей и врачей.
— Надо бы водкой помянуть, — предложил дядя Ондрий. — Но ты знаешь мой принцип: только квас. Давай квасом запьем горе, не чокаясь.
— Иногда, дядя Ондрий, мне становится страшно, — молвил Федор, выпив кружку до дна. — Люди уходят без следа. Кто их вспомнит?
— Что ты, сынок! — возмутился дядя Ондрий. — Твоих-то родителей, врачей от бога, и на Севере, и здесь, в Белгороде, многие добрым словом ещё долго будут поминать. Ваньку-то Романова как забыть. Он и мне что-то там, в кишках, своевременно вылечил. И квас прописал. Я жив, а он ушел. Пока помним, и он будет жить.
— Жить в чужой памяти? А меня, а тебя, дядьку, кто вспомнит?
— Не думай об этом, сынок! Бывает, надо умереть, чтобы другие жили. Не мне тебя, фронтовика, этому учить.
— А как поживает наша тётя Аня? Я слышал, замужем. Неужто продолжает бузить, буянить, бедокурить?
— А ты знаешь, нет! — обрадовался смене темы старый коммунист. — Остепенилась. Она же в Перми теперь с мужем.
— Родила?
— Сама не родила. Зато они взяли в дом, усыновили трех сирот, из тех, которых из блокадного Ленинграда вывозили. Их родители пропали, может, в братских могилах упокоились. А деткам без мамы, без семьи плохо. Аня трех растит! Большое хозяйство в городской квартире не разведешь, сам понимаешь. Живут трудно. Наверное, государство помогает. Муж немного в дом приносит. Рабочий. Непьющий. Хороший парень, а неудачливый.
— Обнять Анну Матвеевну — вот удача для мужчины.
— Это да, женщина она в теле! — согласился Ондрий Григорьевич. — Сладкая женщина!
— А что от ребят слышно? От Гали есть весточки?
— О! — оживился Ондрий Григорьевич. — Тут у меня целая почтовая контора образовалась. Пописывают твои друзья-подружки. Запомнили мой адресок. Я им пересылаю вести. И накопилось. Только не все дошло. Как тебе известно, наверное, немцы уже в октябре сорок первого Белгород захватили. Наше депо перевели в Тулу. Потому с сентября 1941 по август 1943 я жил в Туле. Вернулся в Белгород лишь осенью 1943 года.
— И что же пишут последние-то годы? — нетерпеливо перебил старика Федор. — Откуда пишут, кто?
— Чаще пишет Вера Грудинина. Она живет в Ташкенте. Не выпускают её оттуда. Фамилия у нее теперь другая — Бойкова. Вышла-таки замуж за Шурика твоего.
— Вот это хорошая новость!
— Поначалу они были в ссоре. Зимой 1942 года стало ей известно, что её дед, тот, что у меня гостевал, профессор-то, умер в Сибири. Это я уж все в сорок четвертом узнал. Почта наладилась. Я считаю, Федор, что в основе государства два стержня: почта и железные дороги. В войну все вздыбилось и перекосилось, только почта и железная дорога работали. Пока почта есть, государство не умрет. И народ не впадет в уныние. Все будут надеяться по почте весточку от родных или друзей получить. А по железной дороге ты до любой дальней точки нашей великой страны доберешься. Ну, не до любой, может, на верблюдах или оленях придется подъехать малость.
— А когда же они поженились?
— Ты поезжай к ним в Ташкент, они обрадуются. Тем более, что о Гале я тебе ничего сообщить не смогу. Вера мне написала, что Галя с ней общается тоже по почте. А в прошлом году что-то стряслось с Галиным мужем, у которого фамилия нерусская.
— Раз война закончилась для Шурика так рано, значит, тяжелое ранение?
— В сорок четвертом Шурик наш вернулся с фронта. Ему ступни ампутировали. Он на самолете летал штурманом. Подбили. Упали в снег. Пока до своих доползли, он только и выжил. Потому как спортсмен же он, выносливый и натренирован плыть в воде или снегу. Какая разница? Но обморозился. Обычная история, брат. Про таких-сяких уж и в газетах, и в книгах писали раз двадцать. Он послал Вере письмо. Открылся, покаялся. Не сразу, но простила его Верка. Девкой красивой она была в юности. Шурик мне её школьную фотографию показал. А так-то я лишь с твоей Галей виделся, когда она пришла к тебе. Нарядная. У них выпускная вечерина в школе, я так полагаю. А тебя уж и след простыл. Как она рыдала! Я её квасом утешить хотел. Куда там — убежала! Перед отъездом в Москву наведалась проститься. Может, надеялась, что ты каким-то чудом вернулся? И уж больше я её не видел.
— Значит, и Шурик в Ташкенте?
— А где же ему быть-то? Там тоже не все просто. Вере солоно пришлось в Ташкенте первое время. Подобрал её и прибрал к рукам какой-то прохиндей. Она жила с ним. Писала мне, что хотел бы его полюбить, да не может. Белгород вспоминает. Тебя, кстати, тоже хвалила, твои песни. В каждом письме тебя поминала. Может быть, по тебе она и сохла, завидовала Гале? История об этом умалчивает. И в письмах намека нет. Теперь с прошлым Вера порвала окончательно. Поженились они с Шуриком. Он в Ташкенте работает учителем. Уже не соревнуется Шурка в бассейне, конечно. Но в школу дохромать и из школы — это он может.
— А Вера где работает?
— Вера учится там же, в Ташкенте, работает в библиотеке. Живут они трудно. Но на двоих им вполне хватает. Конечно, в библиотечном корыте много ли корысти! Вот если бы она в ресторан устроилась… Да не таковскую воспитал внучку профессор-то.
— А дети?
— О детях пока не сообщали.
— А Галя?
— Галя мне письмо прислала один раз. Тут загадочная история. Похоронку на тебя почему-то доставили в нашу школу аккурат перед эвакуацией, в начале октября сорок первого. Ведь у тебя, Федорко, родители были бог весть где. Вот почтальонша вместо квартиры — в школу. Может быть, сначала они в институт ткнулись, да ведь и институт давно эвакуировали, говорили, в Саратов. Из школы в органы обратились, чтобы сообщили адрес Веры. Уж почему они вообразили, что Вера дружит с тобой, я не знаю. Девчонки сплетничали, вероятно, учителя подслушали. Коротко говоря, Вера получила похоронку. Она переслала её Гале в Москву, а Галя-то была уже в Куйбышеве. Но когда-то все же Галя узнала, что ты погиб. Почта — великое изобретение. После моего возвращения в Белгород я получил от Гали письмо. Тогда-то и я все это прознал. Она совершенно отчаялась после получения известия. Замуж вышла с горя. Зачем она написала мне, трудно понять. Какой-то частью своего женского мозга или сердца Галя все ещё надеялась, что ты вернешься. А если вернешься, то только в Белгород. Куда ж ещё! И мертвый ты ей дóрог.
— Я обязательно должен встретиться с Галей. Есть у меня для нее письмецо с того света.
— Это как?
— На моих руках умер её отец. Просил дочери привет передать.
— Галя теперь уже не девочка. Она написала мне, что вышла замуж за друга семьи, за иностранца, и ребенок у них, сын.
— Сын? Дай мне письмо, Дядя Ондрий.
— Куда-то оно запропастилось. Ты прости старика. Столько всякого случилось. Я тебе дам адрес Веры. Вера все знает о Гале. У тебя дел много ли? А то съезди в Ташкент. Только уж на сей раз через Москву. Пятьсот-веселый отменили.
— Дел у меня почти нет, дядьку Ондрий. Спасибо за адрес. Я поеду сейчас же. Хотел подать документы в Воронежский пединститут. Демобилизованных принимают вне конкурса. Сделаю это в августе. А разве Вера тебе не написала, куда Галя с мужем уехала из Куйбышева после войны? В Москву?
— Вера намекнула только, что не хочет Галя, чтобы её знакомые узнали, где она живет. Что-то у них все тоже трудно в жизни, у Гали-то с мужем… Знать, и генералы у нас не без греха бывают!
— Ну, спасибо тебе и на том, дядя Ондрий. Пойду. На вокзал и — в Москву. Ты береги себя. Ещё пригодишься молодежи! Без тебя бы мы пропали! И вот ещё о чем попрошу тебя на прощание. Ты, Ондрий Григорьевич, не рассказывай никому, что меня видел. Не я это, не Романов Федька.
— Это новость! А кто же ты?
— Пока Галю не повидаю, буду тем, кем меня сделала война. Потом, может быть, попытаюсь влезть обратно в свою кожу.
И Федор поведал старому коммунисту о том, как лейтенант Романов стал лейтенантом Ромовым.