Белгородская рапсодия. 38.
Глава 19. Вместо фейерверка
Адаптировано к уровню 12+
То ли здороваясь, то ли прощаясь с родным городом, Федор бродил по вечерним улицам в центре Белгорода кругами и, наконец, спустился на вокзальную площадь. И он, артиллерист, удивился, увидев там стоящие в ряд несколько гаубиц с армейской прислугой. Орудия были оцеплены строем милиционеров и отделены от толпы рогатками, наскоро сляпанными из оструганных жердей. Вокруг на ветру трепыхались кумачовые растяжки с портретами Ленина, Сталина, Молотова, некоторых маршалов, командовавших фронтами на «Курской дуге», кроме маршала Жукова, впавшего в немилость «хозяина». Из громкоговорителей лилась веселая музыка. Периодически дикторша сообщала, что в девять часов вечера начнется праздничный салют (никто не называл это огненное представление фейерверком), посвященный освобождению Белгорода от фашистской оккупации 5 августа 1943 года.
«Постоять что ли, поглядеть, как тут пушки стреляют?» — подумал Федор. Он не торопился возвращаться в убогое жилище товарища Шаповала. Там лишь квас был в изобилии.
Вдруг женский голос окликнул его забытой фамилией. Потом тот же голос позвал:
— Федя! Ведь ты же Федя, белгородский рапсод?
Федор обернулся и едва не налетел на высокую худую женщину, намотавшую черную косу на затылке. Он узнал Тракторину Зализняк. И эта встреча со строгой красавицей из далекой юности, как он всегда верил, напугала его.
— Ну, здравствуй, Федор Романов! — приветливо улыбаясь, Тракторина протянула ему ладошку. — Ты кто теперь по званию? Не полковник ли? Что невесел?
— Здравствуй, Риночка. Как же ты меня узнала?
— Плохо, что ты меня не сразу узнал. Я тебя выследила. Гналась за тобой из Валуек. А ты шлепаешь по улицам, как в воду окунутый, по сторонам не глазеешь. Потом сгинул куда-то. Я к дому товарища Шаповала. И — нет тебя. Я в гостиницу — не проживает! Расстроилась, но подумала, что на салют придет весь Белгород, и тебя тут я подкараулю. Не промахнулась. Помнишь, как я тебе делала искусственное дыхание рот в рот? Годы падают в вечность подстреленными чайками, а нам некогда оглянуться назад. Чехов? Я верно цитирую, а, филолог?
— Не помню. Просто я удивился, ведь не все меня узнают, Рина.
— А ты теперь не филолог... Кто же ты, певец бригантины?
— Я капитан запаса. Не дослужился я до полковника, хотя и полком даже покомандовать довелось.
— Я милого узнаю по походке! Так-то, Федя! От Мамочки-Тракториночки никуда ты не скроешься. Харю тебе, конечно, разукрасили на славу. Да ведь с лица не воду пить. Что ты намерен делать? Я говорю: сейчас ты куда намылился?
— Полюбуюсь на фейерверк. На Руси немецкое слово не уважают, называется это дело у нас «салют».
— По пушечной пальбе соскучился, фронтовик?
— Мне делать особенно нечего. И до следующей пятницы я совершенно свободен. А ты что предлагаешь? Где ты, как ты? Расскажи!
Тракторина взяла Федора под руку, выпрямила спину, став с ним почти одного роста, молвила загадочно:
— Ну его, этот фейерверк! Народу столпится. Все пьяные. Заходи ко мне в гости. Выпьем по рюмочке за встречу живых, помянем и павших героями. Ты, вообще-то, где остановился?
Федор махнул рукой и соврал:
— Считай, нигде. У друга одного ещё школьного. Моего дома в Белгороде нет. В квартире жильцы другие.
— Я думала, что у Шаповала. Вот и славно, айда ко мне! По пути я тебе все о себе и не только о себе открою!
Тракторина увлекла Федора за собой. Они зашагали в западную часть городка, где сохранилось много ещё довоенных, если не дореволюционных, построек. Половина одного из этих домиков принадлежала Тракторине. Вообще-то в нем в военные годы жил один снабженец. Тракторина водила его служебную машину.
— Ты ведь не знаешь, Федя, ничего не знаешь! Сбежал тогда-то в Самарканд, даже «прощай» не сказал мне, твоей спасительнице, — ворковала Тракторина, прижимаясь плечом к Федору.
— А ты как угадала, что в Самарканд? — Федор с подозрением глянул на спутницу.
— Да уж знаю! Товстоногий весь НКВД поднял за вами в погоню, — затараторила Тракторина. — Дело давнее. Но тут грянула война, думали — недолгая. Степан Панасович с Галей — в Москву. Меня — на фронт. Ну, я не такая дура, чтобы за пулемет или за линию фронта. Тракторина — не героиня. Я — за баранку. Видел картинки, на которых девушки-регулировщицы в шинельках флажками помахивают? Так вот это не обо мне. Я за рулем грузовика всю войну. Ну, конечно, с органами связь не обрывала. Это нельзя, сам понимаешь. В конце сорок четвертого меня опять в Белгород перевели. И прикомандировали к знатному снабженцу. Центр весь в руинах. Поселили нас в этой халупе. Он с женой и дочуркой, а я, одинокая, на другой половине, чтобы машина всегда была рядом с ним. Мужчина видный, стал он и на меня поглядывать. Я хоть и в поношенной форме, но подать себя могла даже в рванье. Ты меня знаешь, Федя, дорогой мой человечище!
— Не Маслов случайно фамилия того снабженца? — неприязненно спросил Федор, стараясь незаметно отстраниться от прилипчивой женщины, идущей с ним в ногу.
— Нет. А кто такой Маслов?
— Тоже один снабженец, интендант. Я ему хотел морду набить, да он вовремя исправился, стал на путь коммунизма, на путь Ильича, путь Великой Победы. А с этим, которого возила, ты спала?
— Прости меня, Федя! — жалобно промурлыкала Тракторина. — Война была, голод. А от хозяина моего большая польза имелась. Я его не полюбила, но и не оттолкнула. Жена ничего не знала. А мне, знаешь ли, тоже ночами было одиноко. Зато и не голодала.
— Мне-то чего тебя прощать, — грубовато буркнул Фёдор. — Ты мне не жена, не сестра… Сейчас ты где служишь?
— Так в колхозе! Там тебя, милок, я и срисовала сегодня. В начале сорок седьмого раскассировали нашу транспортную контору. Всех отпустили с выходным пособием. Хозяина перевели куда-то с повышением. Меня — на вольные хлеба. Хотела уже милиционершей в органы податься, да тут счастливая встреча. Галя в ГорОНО явилась. Я её приметила, подошла, поздоровались, обнялись. Она с мужем своим, американцем, в колхозе «Путь Ильича» директорствует в школе. Вот я к ним по старой памяти и напросилась в счетоводы. Кое-какое образование ведь у меня тоже есть. Там мне спокойно. Эвергрин — мужик серьезный, в постель, кого ни попадя, не тащит. Да ведь и жена у него красавица. Ревнуешь, Федя? Вижу, что ревнуешь. Покраснел, как томатик. Ты не ревнуй, рак варёный. Чего уж тут, раз так судьба распорядилась. А Галя сказала мне, что ты умер. Ошиблась? Весело станет всем, если вы встретитесь!
— Фронтовая неразбериха. Ты же мнешь меня, так сама убедилась, что я не дух и не ледяной мертвец.
— Ну, это я ещё проверю, Федя, если не возражаешь.
Тракторина расхохоталась. Казалось, она искренне радовалась, что встретила Федора. Даже на ходу приплясывала. И мурлыкала под нос мотив "Бригантины".
— И как теперь Гале живется с мужем? — спросил Федор.
— Сыночек у них, Федя! — улыбнулась Тракторина, хитро взглянув на Федора. — Пока один. Но ведь какие их годы? Мужу под пятьдесят, а жене слегка за двадцать. И ты, скажу откровенно, имеешь шансы отбить у старика молодую женку. Соблазнишь её на раз. Дерзай!
— С такой-то рожей! — вздохнул Федор. — Да и Галя не такова, чтобы мужу изменять.
— Ты знаешь Галю? — удивилась Тракторина. — Ой, хлопчик, ты Галю не знаешь! Когда тебе было её узнать? Галя — это нежная и скромная Июлька? А вот и нет. Ничего ты, Федя, не знаешь. Может быть, и знать тебе не надо? Лучше ничего не знать. Весь народ так считает, чтобы спать спокойнее. А никто и не горюет, что ничего не знает! Так ведь? А, Сократ? Я все помню, миленький. Девочка-Тракториночка ничего не забывает: ни добро, ни зло.
— Расскажи о Гале, раз уж начала. Я её не разлюблю никогда. Галя — мечта моей юности. А мечта вне подозрений, как жена Цезаря.
— Да, собственно, нечего и рассказывать, — смутилась Тракторина. — Я её однажды чуть не убила, Галочку-то, сестричку мою названную.
— Ты врешь!
— Дворняжка брешет. Тракторина правду гуторит.
— Побожись.
— Ну да, сейчас партбилетом перекрещусь.
— Если не загнула пальцы, то продолжай, — печально пошутил Федор, повернув к себе ладони женщины. — Винись!
— Мы же с ней после Крыма, в сороковом-то году, в Винницу подались. Там в Малиновке, может, ты и знаешь, её бабушка, мать Товстоногого, доживала тогда свой непростой век. Было ей, старушке, тогда чуть за шестьдесят. Я дозналась, что местные старички на нее заглядываются. Параскева Никаноровна была тетенькой старого закала, широкая душой и хозяйственная до неприличия. Пока на стол нам накрывала, успела и баньку истопить. Мы с Июлькой, конечно, поспешили омыть дорожную пыль. Ты Галю голенькой видел?
— Нет, конечно, — соврал Федор.
— Значит, ты, парень, вообще ничего не видел и женскую красоту не понимаешь!
— Я картинки в альбомах в детстве рассматривал, репродукции старых мастеров. Например, Леду под Лебедем.
— А вот этого я не знаю, не так умна. Но Галя, конечно, может любую статую Венеры затмить.
— И что же в бане?
— Я попку её увидела розовую, на солнце сожженную. Так и обмерла. Вцепилась ей в волосы. Вот тебе крест, подрались мы с ней. Хорошо ещё, кипяток мне под руку не попался.
— А что такого-то? — удивился Федор. — Ну, попка, ну, розовая?
— А должна-то белой быть. Когда засветилась?
— В самом деле… И ты узнала? Любознательная ты моя!
— Галя мне повинилась, что Эвергрин на скале Парус научил её системе «ньюд» … (Нудизм или натуризм — (от лат. nudus «обнажённый»), философия и образ жизни в гармонии с природой, раздевание догола в разнополой компании, с целью развития уважения к себе, другим людям и природе.)
— Это что ещё за диво?
— Они уплывали на дальний камень и там, скрываясь от всех, трусы снимали. Так и загорали. А я, дура, на бережку их шмотки сторожила, винцо попивала, конфетки посасывала. Галя мне сказала, что она с ним изучала устройство мужчины. <...> Галя ведь очень любознательная. Уверена, что у них ничего не было, да и быть не могло. Гале семнадцать лет, и американец с ней был чуток и бережлив.
— А что же ты так распереживалась, если «ничего не было»?
— Я сама хотела этого американца. Я думала, что он меня любит. Надеялась, что он на мне женится. Представь, какой дурой я тогда была! Я мечтала стать Тракториной Эвергрин. Как звучит, как рычит! Словно тяжелый «Студебеккер» заводится.
— И что же дальше?
— Да ничего. Мы помирились в бане. И Парася Никаноровна напоила нас хмельным перестоялым квасом. Я, признаюсь, хотела тогда Галю убить. Теперь успокоилась. Только не простила. Может быть, когда-нибудь убью и её, и его.
— А его-то за что?
— Бедный, Федя! Песни пел о бригантине в дальнем море, о нежной и наивной, нецелованной Июльке. А она давно уже мужика рассмотрела. Я иногда злюсь, как подумаю, может быть, и на скале они целовались? А ты, Феденька, просто ребенок. Неужели не докумекал, что с Эвергрином мы не только друзья?
— Иди ты!
— Вот такая я, Федя, нехорошая. Теперь и ты меня разлюбишь. Или не полюбишь, если я тебе прежде не нравилась. Признайся, я тебе до войны немного нравилась?
— Мне жаль тебя, Риночка! Трудная юность тебе досталась. Отняли тебя от родителей, вот ты и ожесточилась. И когда же ты с этим американцем успела?
— В Крыму он Галю не посмел бы тронуть. Но должен же был с кем-то? Он мужик крепкий, хотя и настоящий извращенец. А что мне оставалось делать? Не могла я сопротивляться генералу. Да, сказать откровенно, он мне нравился, и я размечталась. Теперь вот очухалась, и щелкаю костяшками на счётах в его колхозной канцелярии. Печальная судьба несостоявшейся разведчицы.
— Значит, ты и с ним? О, боже! И Галя, конечно, ничего не знает?
— Проехали! Вот и домик мой. Заходь, седай, гостем будешь! Я одинокая. Ты меня хоть пожалей. Я и обрадуюсь надолго. А то заболталась я что-то, разоткровенничалась!
Половина дома, где жила Тракторина, представляла собой большую комнату, служившую одновременно столовой и спальней. Большой стол, застекленный буфет, в котором вместе с посудой виднелись и корешки книг, стулья, табуретки, комод и сундук для вещей, широкая кровать с никелированными спинками. На комоде громоздкий ламповый радиоприемник «СИ-235», чудом уцелевший во время оккупации, или, скорее, купленный уже после войны. На окнах белые с кружевными ламбрекенами шторы. Из прихожей с вешалкой, занятой зимними и осенними вещами, можно было пройти на кухоньку и к умывальнику.
Примечание. Радиоприёмник прямого усиления «СИ-235» (Сетевой Индивидуальный 2 контурный, 3 ламповый, 1935 года выпуска) начали производить на Московском заводе имени Серго Орджоникидзе. Предназначался для населения СССР.
И от другой половины дома у Тракторины имелись ключи. Там ещё хранилось барахло прежних хозяев.
Тракторина гордо провела Федю по своему гнездышку, которое она редко теперь навещала, перебравшись на житье в колхоз.
— Здесь ванна, здесь туалет. Унитаз настоящий немецкий, трофейный. Здесь кухня. Нравится домашний уют?
В кухоньке стояла большая четырехконфорочная газовая плита, стол и ещё один массивный буфет, почему-то густо, с подтеками окрашенный защитно-зеленой армейской краской, а у окна снаружи прилепилась к белой оштукатуренной стене дома ржавая металлическая будочка, в которой помещались два больших газовых баллона.
— По первому требованию баллоны мне меняют, — заметила Тракторина с гордостью. — Дороговато, зато удобно. Газ! В двадцатом же веке мы живем, Федя. У меня и колонка есть. Сейчас я тебе ванну напузырю. А то ты какой-то серый весь, изломанный, словно на гумне тебя вместе с житом молотили. Ничего, хлопец, не журысь, я тебя сальцем взбодрю. Помнишь, Степан Панасович всегда говорил: «Хлопец, не журысь». Я скучаю по старой, по довоенной нашей жизни. А ты?
Пока вода журчала в ванну, Тракторина тут же на кухне настрогала солонущего свиного сала, отрезала два куска хлеба, достала луковицы с зелеными перьями, мутную банку с рыхлыми солеными огурцами. Откупорила поллитровку «Столичной», аккуратно отбив сургучную заливку с пробки, наполнила два маленьких граненых стаканчика, себя не обделив ни каплей, подала Федору, неподвижно сидевшему на табурете, водку, сало, хлеб.
— За встречу живых! — произнесла торжественно.
Федор машинально чокнулся с хозяйкой, выпил залпом, понюхал луковку.
— Ты сало-то не жалей, молчун, питайся, худющий!
Тракторина погладила шею Федора, расстегнула ему ворот гимнастерки, потрогала выпирающие ключицы и костлявые плечи. Едва коснулась его изрытого багровыми шрамами лица. Прошептала:
— Ну, Феденька, ох, и пострадал же ты! Слева ты прежний красавец-рапсод, а справа на тебя лучше нервным не смотреть. Хорошо ещё, что у Мамочки-Тракториночки не нервы, а стальные струны. Бровку мы тебе подрисуем, реснички наклеим. Припудрить чуток, и станешь ты у меня аполлоном.
Федя отвел лицо от нежных, дрожащих пальцев женщины.
— А теперь за героев, за мертвых героев! — снова наполнила стаканчики Тракторина, подняла свой, отвела в сторону. — Не чокаясь.
— А кто ж мертвый из нашей шайки? — проронил словечко Федор.
— Да хотя бы за Степана Афанасьевича, который «Панасовичем» всегда себя обзывал…
— Я его и похоронил, — заметил Федор равнодушно. — Вернее, генерал Товстоногий на моих руках дух испустил. Исповедовался. Я такое услышал тогда. Впрочем, все война списала!
— Что же он тебе поведал? В какие тайны посвятил? — нахмурилась и насторожилась Тракторина.
— Это только для ушей его дочери.
— Хочешь все-таки увидеть её? — Было очевидно, что предстоящее свидание Федора с Галиной беспокоит Тракторину.
— Последнюю волю генерала я исполнить обязан, — отрезал Федор. — Сделаю, что должен. А там уж будь, что будет.
— Галя уверена, что ты погиб, — опустила глаза Тракторина. — Удивишь ты её, обрадуешь. А мужа еённого — это вряд ли. Иди же, размочи свои военные мозоли, пока вода через край не потекла.
Федор прикрыл дверь в ванную комнату, заткнув рукавом снятой гимнастерки. Дверного крючка не было. Сложил в раковину всю свою пропыленную одежду и потемневшие носки, полагая их в использованной теплой воде после простирнуть. Ботинки-то он свои оставил в прихожей. С огромным удовольствием и облегчением погрузился в не очень горячую воду. Колонка все же работала, вероятно, не на полную силу, или газ в баллоне подходил к концу.
Водка грела желудок, ударила и в голову, но не сильно. А ванна была огромная, метра два в длину. Трупы в такой можно обмывать. Федор вытянул ноги, спустился до подбородка в воду, не спешил начинать мытье. Мыло на полочке он заметил чисто женское — розовое, земляничное. Да и оно годится. Если чует дядя Ондрий, на смех подымет. Надо уж тут заканчивать и к Шаповалу возвращаться.
А вот что случилось с героями этой книги дальше (а ещё много чего с ними было трагического и ужасного), узнаете, когда найдется издательство для публикации бумажного варианта этого романа.