Князь Солнцедар. 02.
Часть 1. Под каменными сводами.
Глава 1. Хмурое утро
Ещё не колыхнул свои золотые жаркие кудри из-за восходного края земли великий Дажь, бог Солнца, и недобрые шорохи ночного леса только начали сменяться щебетом ранних пернатых в серо-зеленой предутренней листве, а древний великий народ Макоши уже был взбудоражен тревожной вестью, которую принес скороход Тихоня. Он, старый княжеский гридень, (Отдельные слова либо редко используются в современном русском языке, либо имели в древности иной смысл, либо вообще никогда не произносились. В конце книги дан короткий словарик) вернулся из долины реки, с необъятной луговины, с восходной стороны, торопясь так, что истрепал даже чуточку свои несносимые, с приклеенными намертво сосновым варом подошвами из кабаньей шкуры, лапти, отравляя свежесть предрассветного тумана густым духом своего разгоряченного тела из-под полотняной рубахи, столь приманчивым для девок, и закричал громко, чтобы все люди Макоши просыпались и вылезали из своих землянок на поляну к самому терему ведуна Кряжа и слушали бы его, Тихоню, как он был за рекой далеко на восходе и встретил там степных людей из Перунова племени - перунцев. Степное воинство двигалось к их лесу с намерением потревожить лесных сколотов-макошан. Как сказал Тихоне сам предводитель перунцев, воевода Богобор, известный крутым нравом взбесившегося степного тура и крепкословием не для бабьих ушей, настает пора, мол, навести в лесу порядок. И ещё изрек несколько словес Богобор вдобавок, которые Тихоня при всех повторить не может, чтобы богов не прогневить.
Псы загавкали хрипло и неумолчно, коты прыснули в укромные свои логова под мхом поросшими скатами землянок или скользнули в мышами освоенные овины с остатками прошлогоднего зерна. Заблеял скот в загонах, и загоготали, заквохтали птицы в плетеных из ивовых прутьев курятниках. Всполошились лесные жители, пробудились. Повысунулись из своих землянок мужики бородатые, бабы, теплые со сна, простоволосые.
Лесные сколоты, макошане, – люди мирные. У каждого в землянке только и найдется из оружия, разве что палица или друк из дуба мореного и две-три легких сулицы с острыми кремневыми наконечниками или бронзовыми (на козуль охотиться), да лук с тонкими стрелами тростниковыми (на утиц-крякв), да заостренные камни – мясо со шкур соскребать, меха мездрить. И макошане не любили, чтобы сколоты степные, козопасы и коневоды, совали свои длинные носы в дела лесных соплеменников. Речь-то у народа одна, а мнения разные. Сколько людей, столько и суждений. Так уж жизнь Род-Вседержитель устроил. Вождь соберет мнения своих соплеменников и примет решение, которое одобрят все люди, установит правду. А если не все одобрят, то ближний круг дружинников-гридней быстро кулаками, кнутами и рогатинами убедит маловеров и скептиков в правоте вождя.
Положа руку на сердце, следует признать: у лесных сколотов последние лета дела шли негладко, не было в лесах правды. Ушла правда из лесов, точнее, увели её лихие люди, восседавшие на конях, которые совершили набег в то лихое лето, и утащили из леса правду вместе с некоторыми макошанами и макошанками, умертвив вождя и разорив великий палисад Мирно.
Теперь в Мирно управлял лесным народом ведун, хмурый и сварливый старик Кряж, седобородый и с нечистыми, вислыми до гузна, волосьями, скрепленными на бугристой его черепушке дорогущим фигурным бронзовым обручем. Кряж завивал свою бороду в две косицы на иноземный лад и не велел отдавать дары леса степным братьям по старой мене, как было принято до набега. Во-первых, потому, что степные сколоты, трусливые козопасы, не поспешили на помощь макошанам, когда незнаемые чужеземцы совершили набег и пленили парней и девок. Во-вторых, потому, что ставят первым божеством степные сколоты Перуна-Громосланца, а не долгорукую Макошь-Рожаницу, праматерь всех людей и учительницу всем ремеслам. Что само по себе уже оскорбительно не столько для лесных жителей, сколько для лесной нежити. Нежить порождает темный бог Велес-Злодарец, но Макошь-Судьбопрядица и для каждой нежити нить судьбы прядет, и лесные духи её уважают, побаиваются. А нежить, как известно, лучше уж и не сердить. В-третьих, потому, что степные сколоты сомневались в силе ведуна Кряжа, почитали своих собственных ведунов, исхитрившихся ночами сыпать искры из шерстяных тряпиц, как Перун - молнии из небесных туч. Степные провозгласили дюжего срамослова Богобора своим предводителем, а тот вознамерился стать и вождем всех макошан, всей земли сколотов от великих быстрых рек Данубы и Славутича на закате до широкого ленивого Рава или по-сколотски Вльги на восходе.
Не может того быть, уверял соплеменников Кряж, чтобы счастье дарящая Макошь так спутала кудель судьбы, что обветренные степные отщепенцы возобладают над своими прародителями из благословенной лесной чащи.
– Похоже, – изрек Тихоня, – все же перевила Макошь, хвала ей вовеки, пряжу судьбы не совсем так, как глаголил ты, премудрый Кряж.
– Солнцу кланяйтесь, солнцу! Гните спины-то свои, маловеры! – приказал Кряж растерянным макошанам, которые выходили с улиц на поляну и переминались, потягивались, почесывались, оправляя редко снимаемые, из грубого полотна, рубахи, длинные, у мужчин – до колен, а у женщин – почти до пят, расшитые по вороту причудливым красным узором-оберегом. – Вот уж и кажет с восхода свой лик солнечный великий Дажьбог. Услышь же нас, своих верных слуг! Идут к нам гости незваные! Свет-Дажь заступись за нас ради древней Макоши-Праматери, учительницы-наставницы! Защити нас и ты, Симарг пернатый, своими могучими крылами!
Тем временем разбуженные до света макошане сошлись со всего Мирно на поляну к терему, в котором жил ведун, а прежде – князь с чадами и ближней гридью, и, недовольно ропща, сгрудились вокруг ведуна и неожиданного горевестника.
– Почто перунцы к нам грядут? Чего им надобно? – прогудел кто-то из толпы.
– Надобно, известно что! – хмыкнул другой. – Чтобы их козий пух, зерно и полотно меняли мы опять на три векши, как ранее, а не на две, как теперь велел ведун. Допрежь набега давали мы за пуд меди сорок кун, а теперь – и двадцать много. Не бадью меда даем перунцам, а полбадьи. Знамо дело, нам это гарно, а перунцам – убыток. Вот и весь сказ!
– Пусть повторит Тихоня! Глаголь, гридень! – крикнул опоздавший к началу схода Болибок, молодой грузный бортник, длинные каштановые кудри которого источали дух перебродившего меда, словно старое пчелиное дупло.
– Молви, Тихоня, – позволил ведун и стукнул своим магическим посохом оземь.
– Я хотел ночью сома подстеречь на реке и рогатиной его залучить, – гордо начал конопатый и шепелявый Тихоня, размахивая сжатой в кулак горстью себе в такт. Он был уже немолод, но всегда норовил везде быть первым, все узнать наперед других макошан. Жил не со всеми гриднями под навесом, а бобылем в своей земляне. – Давно приметил я крупную рыбину в Сомьем омуте. На закате накрошил лепешек речным девам, чтобы не мешали, факел запалил и притаился, ожидаючи, что рыбина на свет вынырнет, любопытная. Но на огонек сунулись из лесу два здоровенных гридня из перунцев, скрутили мне локти. А я ведь их и не ожидал! Только воевода ихний, Богобор, повелел меня освободить и отпустил. А наказал мне передать всем, что сегодня придет со всеми своими людьми к нашему палисаду. А мы, макошане, чтобы не запирались, а отворили ворота и ожидали Богобора радостно. И вот он мне что дал в дар на память.
Тихоня разжал кулак и продемонстрировал обществу светлой кружочек бронзы на ладони. А на кружке дивным образом коловрат виднеется – рогатый крестик, символ Дажьбога.
– На что тебе сей коловрат? – поинтересовалась одна бабенка завистливо. – Или ты на монисто себе цацки копишь?
Женщины засмеялись, и мужики тоже одобрительно загыкали.
– Деньга это, дуры вы, длинноподолые! – в лад всем усмехнулся Тихоня. – Гости торговые деньги любят. У Богобора коваль есть. Он этакие лепешки бьет специальным молотом. Вместо кун и векш для мены будем такие деньги использовать. Ох, как складно-то! Деньга маленькая – заменяет сразу много беличьих или куньих шкурок. Ни моль её не источит, ни жук не проест. Храни хоть три-девять лет. Поняли? А и спрятать от лихих людей эту деньгу просто – за щеку. А много накопишь – в горшок и под стражу овиннику в корни, в землю. Вот эта деньга, может быть, – сорок белок-векш заменит!
– Дай-ка глянуть! – близоруко щурясь, выпростал к Тихоне ручищу рослый и тощий медник Юско по прозвищу Жердяй. – Авось и я такую склепаю.
– Не для погляда, а для наряда! – окоротил его Тихоня, пряча деньгу в котомку-ладунку. Такая сума болталась на кожаной косичке на шее почти у каждого макошанина. – И нечего её щупать. Щелкни по ней ноготком – день-день! Потому и зовется «деньгой». А вы, братья, – темень! Диву даваться лишь могёте от всего нового, доброго. Спаси нас, Симарг! – Добавил воин и, подбоченившись, свысока оглядел всех соплеменников.
– Не жди добра от этого дива! – засомневался Кряж. – Из бронзы иглы ковать или топоры – это любо. Среблы кусочки на вес меняем, как деды нам наказали. А деньги нам не надобны. Это у торговых гостей деньги в ходу, а в хозяйстве поселянина они – дело пустое! – И всем стоящим поодаль, повысив голос. – Вняли, славные макошане? Грядут к нам степные сколоты с Богобором во главе. Не с миром грядут. Как встретим их: покорно или оружно?
– Всякая пчелка свои соты лелеет! – вздохнул медовар Болибок. – Встанем дружно и оружно против перунцев, туды-сюды. Уйдут не солоно хлебавши.
Толпа одобрительно загудела. Лесные сколоты спросонья недобрые, как дикие пчелы, почуявшие медведя.
– Значит, на косогоре гостей непрошеных встретим, в палисад не пустим, – определил Кряж.
– Веди, ведун, против перунцев наше воинство братнее, – одобрили из толпы. – Скликай гридней! А ежели поединщика вызовет Богобор, ты пойдешь, леший старый, дубинкой махать?
– Меня Макошь охранит, – возразил Кряж, – и не ведуново это дело – ратиться!
– А где же Солнцедар? – вдруг забеспокоился Болибок. – Без Солнцедара пропадем мы все. Пошлите за Солнцедаром!
– Так я и сбегаю? – вызвался Тихоня. – Землянка евонная наобочь от моей!
– Тю! – засмеялась златокудрая молодица по имени Баянка. Её пухлую щечку, как розовый ручеек, пересекал шрам. – Не ищи Ярилу в полюшке, коль он – на твоей донюшке! Нет Солнцедара тамо-тко. Давно уж очаг его не дымит.
– А он где? – удивился Кряж.
– У вороны чернявой в гнезде! – в лад ответила Баянка. И народ весело загомонил.
– Будто не ведаешь? А ещё ведуном слывешь! Известно где, – пояснил кто-то из женщин. – У Гарны он в лесной хижине. Она же все лето в плетеной избенке на верхушке старого дуба гнездует. Ей свежее там, знамо, чем нам в землянах чадных у очажного пламени. Как сжила она со свету свою свекровку благочестивую колдовством и муженька, богами ей суженого, выжила неведомо куда, так и тошно ей в своей земляне. Тоскует она-де без мужского-то плеча!
– Ахти! Гарна бедовая, – покачал головой Кряж. – Без обряда да без пира увела юнца из мира!
Минуло уже много седмиц с того дня, как мужа Гарны-Красотули уволокли в болото кикиморы. Почти сразу, как заключила она миролюб ещё в иды прошлой ярилки с удачливым охотником Баско-Зверогоном. Дитя у неё от этого союза не родилось, и заскучала чернобровая красотка, не девица и не вдовица, ни сё, ни то. Как водится, приголубила она Солнцедара. И сама-то Гарна взялась ниоткуда у макошан. Кочевали гости торговые из полуденных земель в полуночные, менялись всякой-всячиной: посудой оловянной и стеклярусом для монист, полотнами цветными и травами духмяными, детьми-рабами тоже. В лесу набросились на караван лихие люди. Не макошане, понятно, а дикие, те, что промышляют себе на пропитание, отнимая чужое, а не дары леса разумея и бережно их собирая.
Кого-то из гостей-караванщиков умертвили, кому-то из лихих дикарей сами караванщики головы дубинками проломили. Это уж как кому Макошь-Судьбопрядица долю навила-напряла. Пока ратились гости с дикими, дети из каравана по лесу разбежались. Некоторых звери заели или кикиморы защекотали, а темноволосая кудрявая девочка с глазенками, как крупные терновые ягодки, темными с поволокой, приблудилась в Мирно. Князь Благослав велел оставить её, отдал на воспитание бездетным старикам. Нарекли Гарной. Будто бы в насмешку, потому что ничего чистого и прелестного в закутанном в пыльную холстину испуганном тощем котенке, хоть в три глаза зырь, – не вызыришь.
После набегов злых чужаков детей мало оставалось в земле макошан. Дети – это наше богатство, поучал земляков Кряж. Потому и захватчики наперво детей крадут. Нет детей – вымрет и сгинет весь палисад. В обычное время у макошан всегда много детей, а в лихие лета – не родят бабоньки. Боги любви: Лель, Ярило и Лада, – наделяют их каждую ярилку несметной силой страсти. Но далеко не все, кому повезет излюбиться, тяжелеют. Серчают-де бог Род и богиня Макошь на своих земных чадушек. Надо, значит, покупать детей у караванщиков, рóстить, лелеять, учить уму-разуму.
Хороша же и выросла Гарна. Словеса сколотские выучила скоро. Глаголя, только чуть картавила. А в остальном – хороша! Бабы баяли, завидуя, да и парни узрели тайком на лельниках, плескаясь в реке светлыми ночами в разгар ярилки и в теплынь, как блестят волнистые кудри Гарны, чернее свежевыжженного поля, во все стороны торчащие злыми ужицами, и как густ-то у неё пух на всех местах, где положил бог Род волосам у девчат расти: и под мышками, и за ушками, и… везде! И пахла она нездешним чем-то, кисло-сладким. Чужая она была для макошан. А кто ж свой, если хорошенько-то рассудить? Все когда-то пришли в Мирно, потому что в давнюю пору князь Творимир, этот палисад основав, клич кликнул по всем землям, чтобы добрые люди шкандыбали сюда жить по правде, вольно и честно, под его рукой, платя дань ему нетяжкую.