Князь Солнцедар. 03.
Глава 1. Хмурое утро. Окончание.
Текст не адаптирован. Только для совершеннолетних читателей. 18+
Взял в жены Гарну молодой охотник, широкоплечий Баско. Да счастье их было недолгим. Ушли трое парней в чащу позабавиться звериной травлей не в добрый миг, ведуну пожадничали оставить дань для лесовиков. Одного следопыта кабан пырнул, вепрь матерый, другого закусали дикие пчелы, отчего-то в то лето уж слишком ярые. Дымными клубами вздымались эти маленькие работницы над дуплистыми старыми дубами и облетали лес в поисках нового жилья для молодых пчелиных маток. Заслышав их зудение, вся остальная живность пятилась от этих черных убийц, повстречать которых не дай, добрый Симарг, ни охотнику, ни бортнику, ни деткам, за суницей в дубраву повадившимся.
Двое охотников вернулись в Мирно волею Макоши-Праматери и Симарга-Защитника. Доковыляли опухшие, окровавленные бедолаги вполслепа до палисада, до целебных настоев ведуна. Лишь Баско, баяли товарищи, в болоте сгинул кикиморкам на усладу! Парень он был дюжий, неуемный в страсти. А детей им с Гарной не послали боги: ни жаркий Дажьбог днем, ни холодная Дидила ночью. Ведь и такое бывает! Боялась Гарна, не дева и не вдова, что отыщутся останки её злополучного супруга, и тогда по сколотской правде взыщут с нее огневой зарок – сожгут на священном костре вслед за мертвым супругом. И она скиталась по другим палисадам почти три поры. Да, прослышав, что нигде труп муженька не найден, возвернулась в родной палисад на милость ведуна. И теперь Гарна подружилась с Солнцедаром на зависть другим девам и женам в Мирно.
– Тогда тикайте к великому дубу кликать Солнцедара, если не заплела его домертва эта Гарна в своих кудрях, – велел Кряж, воздев костлявые руки к небу. Загундосил он какие-то ворожбы, зажевал сердито усы свои и кончики седых косиц: серчал. На себя серчал, на свою стариковскую немощь, на то, что побаивался он степного вожака Богобора, хотя давно навищувал, что наступит день, и Богобор со всей своей шальной гридью явится в лес, лошадно и оружно. Вот и пригодится тогда-то всем мирянам, всему лесному народу многосильный сирота Солнцедар. Только сдюжит ли?
Но делать нечего, настал день тревоги. И ведун потребовал от гудящей толпы растерянных макошан:
– Гей, люд честной! Чей черед? Тяните сюда козленка – Роду жертвовать! Твой черед, Жердяй! Не пяться, не пяться! Я все помню. Мне сама Макошь разум светлит.
Народ отступил от долговязого мужика, не проворного наутек, и Юско, пожав плечами, смиренно поплелся к своей земляне забирать из скотского загона козленка, какого-нибудь полядащее, поплоше.
У макошан было заведено, что семьи по очереди каждую седмицу отдавали по одной животинушке из своих домашних тварей на пользу всему миру, в жертву богам. Забирал несчастное существо ведун и перерезал шею зверенышу при всем честном народе, обагряя кровью лик и подол деревянного идола – земного воплощения великой Макоши-Праматери.
Надо напомнить, что высшим божеством макошане по праву ставили Рода-Творителя, который и создал весь окружающий нас мир. Все, что мы видим, возникло при Роде, потому и зовем мы это все природой. А идолы-то тесали во славу его дочери – Макоши. По привычке, оставшейся главной повелительницей от достопамятных лет, когда управляли лесным народом пришлые с полуночной стороны женщины-медведицы. Радостно поклонялись люди богине плодородия и ремесел, практически более полезной для человеческого бытия, – Макоши. Ведь именно Макошь-Праматерь произвела на свет все человеческие племена и беспрерывно жужжала веретеном, на котором вила она кудель судеб всех живущих тварей земных, водяных и небесных, а также нежити из чащоб и болотин. Общалась Макошь и с душами умерших предков, донося им о благих или некрасивых поступках их потомков. А чтобы не тревожились предки, следовало Макошь подкармливать медом ли пчелиным, кровью ли звериной, а иной раз в ледяную пору и рыбным подношением. Все это забирал себе ведун. Что Макошь не съедала, то он вкушал или раздавал старцам, сиротам и хворым землякам-соплеменникам.
Жили макошане в землянах, которые рыли неглубоко на холмах у лесных опушек или ровно вдоль намеченных вервием улиц за частоколом палисада. Известное дело: у речки на лугу сколь земляну ни рой – пруд лишь выйдет. Все помещение водой затопит весной, а где повыше – там и теплое, уютное жилье получается. Люди добрые, обстоятельные, князю или ведуну приятные, устраивали свое жилье внутри палисада. Все же прочие беспокойные, ненадежные, хмелю податливые селились вокруг палисада или ещё далее – на старых выжженных полях, по склонам лесных оврагов, там, где барсуки норы свои роют. Зверь-то чует, где хорошо жить.
Пол в жилище укрепляли глиной или щепой лиственничной, не гниющей. Стенки также ровняли тонкими сосновыми или дубовыми жердями, обскобленными, гладкими, плотно пригнанными, чтобы подземная нежить не просочилась в человечье гнездо. Вход оставляли с полуденной стороны, а в центре жилища из камней или обожженной глины складывали очаг, а в торце крыши, сбоку – дыра, кватырка, дым отводить, дождь не пропускать. Рядом полати, мехами или овечьей кошмой застеленные, – почивать хозяевам. На стороне восходной у стены – широкие лавки-лежанки (сидеть взрослым или деткам спать) и стол для кушаний или зимнего рукоделия, там же лучины над плошкой с водой – светить долгими зимними вечерами. Под лавками – сундучки и корзинки со всяким скарбом домашним. У стенки закатной занавешен детский уголок. Ещё ближе к входу, чтобы звериный дух в земляну не сочился, а на двор выветривался, загородка для мелкой скотины: козы с козлятами, поросят, птиц одомашненных. Но летом-то птицы – всегда на дворе в плетеном из прутьев гусятнике. По то, что уж очень шумные и смрадные твари они, все эти пернатые.
Тут же у входа – пес жилье сторожит. Хозяину и хозяйке руку лизнет всегда. А кто в земляну полезет, того, если запах от лаптей незнакомый, сразу тяпнет под колено своими желтыми клычками. Вход занавешен звериными шкурами, рогожей. Для тепла. Темновато, конечно, в земляне. Зато в очаге пламя теплится – уютно. У входа же есть бочажка с холодной водой – пить. Поверх плавает черпень деревянный с резной рукоятью-загогулиной, а на дне – черный кусочек среблы, или, как её называют гости-караванщики из полуденных земель, – аргенты, которая не дает воде зацвести, протухнуть. Это в кадке с водой сребла темна, потому что весь дым и чад из стоялого воздуха земляны в себя впитывает, а поскреби среблу о глиняный горшок или хоть бы о рогожу – засверкает металл, как первый снег морозной лунной ночью в озябь.
У очага же преет глиняный или – в богатых семьях – оловянный кувшин с благовонной медовой сурьей или хмельной свекольной брагой. Тоже пить, точнее – выпивать, тяпать. Повод охмелеть всегда найдется! А уж в день тяпницы-макошицы – так это боги велят непременно чарку сурьи пригубить.
Сверху от дождя и ветра закрывает земляну крыша, накат, притоптанный гонтарями, кровельными мастерами, дерном или плотным мхом, сложенный из бревен горбом, как ладони над головой. Вода в такое тёплое жилье ни за что не сможет протечь. И в щелях между дерном и накатными бревнами сухо. Там живут кошки ручные или тараканы приблудные, домовика слуги. Что ни вечер, если ты глазастый, увидишь: торчат тараканы изо всех углов, как черные сливы, но усатые! Ночью шуршат на столе, а сверчки, братья тараканов, поют свои однообразные молитвы за стенными бревнами. Как смолкли – бабам вставать пора, коз доить, птице корм задавать, псов за ночную стражу помоями да объедками побаловать. В озябь, случается, вымерзнут тараканы, сверчки и прочие неаппетитные твари, и нет их. А в теплынь вновь Велес понашлёт в человеческие жилища своих слуг видимо-невидимо, чтобы приглядывали они за макошанами. Согрешит кто против богов, тут же Велес такого охальника и покарает. Потому и побаиваются тараканов гульливые жёнки, давят их при первой же возможности.
Макошане подходили к устройству своих землянок и больших поселений – палисадов с глубоким смыслом и дальновидением. Не для себя – для потомков это делалось. Палисаду назначали самое красивое место на опушке леса. Идеальным для строительства считался пологий холм на берегу реки или озера. Естественный источник воды, верили сколоты, приносит жизненную бодрость поселянам.
«Стань лицом на полуночь, – учил молодежь ведун Кряж, – и глянь через правое плечо – это вид со ступеней в твою земляну. Хорош вид, бери заступ, копай! Вытяни правую руку, десницу – там полати твои будут, а на них – твоя Лада разлюбезная, сладость небесная, женка верная. У полатей – лавки и стол для пира и для ремесла. Ошую, то есть по левую руку, от тебя очаг, кладовая или куток с зерном, загон, где скотина домашняя жить должна. В землянке все – твое. Как в груди и животе сердце, дыхало и печенка. Все должно быть разумно и действовать слаженно и внутри тебя, в твоем теле, и снаружи, в жилище твоем».
Вот так коротко передавал мудрость древних мастеров юношеству старик Кряж. Запоминали, по крайней мере, те, у кого в черепе мыслям место находилось. А уж безглуздых озябь надоумит. Окоченеют, так и поймут, где ошиблись при строительстве жилища.
Палисад городили при отце Кряжа, а сам Кряж тогда ума набирался в дальних землях. Но четко про ту пору баял он теперь. Князь Творимир, старший из рода Кречетов, дед Солнцедара, разделил племя. Ведь многие лесные люди возжелали тогда воли, иной доли и ушли в поля за реку поклоняться там страшному божеству Перуну-Громосланцу. Макошане же остались в лесу, и на опушке на зависть отщепенцам поставили новый палисад. Вокруг ров и вал земляной. На валу – тын, частокол из дубовых кряжей в полтора обхвата, неприступный, в два роста людских с оконцами поверху – стрелы метать во врагов. Устроили ворота: один вход на полуденной стороне, другой – на восходной. А с полуночи или с заката никому в палисад ходу нет. Дивные то были ворота из толстых дубовых досок, тяжелые – одному не отворить, а семерым гридням-привратникам – под силу. Оттого и прозвали Мирно торговые гости семивратными.
Мирно – назвали палисад свой макошане, чтобы отличать от других палисадов, в честь основателя селения и своего мудрого вождя. За несколько лет расцвел и разросся Мирно, но призвали боги к себе князя Творимира, и княжить начал его единственный сын Благослав, по правде говоря, вождь довольно ленивый. Единственный потому, что остальные сыновья Творимира к той поре либо полегли в сечи или на турьем гоне под копытами неукротимых быков, либо откочевали в иные земли. Благослав воистину мирный был князь, не затевал походы и набеги на дальние земли, а любил пировать и вести всякие умные беседы со старцами, кудесниками и ведунами, да ещё взойти на высокий вал, вскарабкаться на тын палисада и обозревать дальние просторы своей земли. Раз даже затеял остроумный Благослав, не во грех будь вспомянут этот его почин, даже звезды на небе сосчитать да записать их положение на деревянные дощечки. Слава Макоши, ведуны его отговорили от этой богомерзкой напасти. Да вскоре его и умертвили пришлые злодеи, тогда-то, когда и сестер Солнцедара, и матушку его в полон забрали.
Рядом с Мирно на возвышенности рос лес, а вокруг, огибая холмы, бог Род пустил долгую, как речь ведуна на празднике последнего зерна или солнцестояния в теплынь, воду – реку Ускол. За рекой – степь до самого края земли, куда со стены палисада глаз хватает. А за краем земли – кругозором – уже и палисад перунцев. Там белые горы, там хорошая глина, из которой всякую посуду можно искусно налепить. И меняй – не ленись! – её на беличьи шкурки-векши, куны, мед лесной, – богатей. Только леса там, у перунов, нет. И перуны изредка приезжают к сородичам за дровами, привязывают бревна к волам, и тянут вялые могучие звери эту поклажу за край видимой земли, как за кичку девичью, которая лобик её скрывает от завистливых и глазливых бабенок-шептуний.
Резкая граница по реке между лесом и степью удивляла людей издревле. Мир как бы раскололся тут на две части, на два осколка, потому жителей приречья нарекли сколотами, а саму реку Усколом, по то, что ведь, и в самом деле, у скола природы текла, неспешно неся свои светлые воды куда-то в полуденные земли, омывая песчаные холмы и белокаменные обрывы. Старые люди баяли, что где-то Ускол сливался с самим Славутичем. Как проверишь, если всю-то жизнь только и пашешь вблизи стен Мирно? А гости-греховодники - они и наврут, мастера жаровать, смеху ради!
Макошане величали себя древним народом – сколотами лесными, славными, а по-другому – славянами. Лес давал славянам-макошанам пищу: ягоды, грибы, яблоки, груши, желуди, орехи, дичь пернатую, плоть сытную козуль, лосей, свирепых туров и, на худой конец, болотных черепах – для похлебки, а на отвоеванных у чащи выжженных делянках – урожаи зерновых, бобовых или репы. Лес давал макошанам убежище от лихих людей и зверей лютых; укрытие от вод небесных или снегов; обереги от недугов: коренья, целебные травы и древесные наросты; одежду – шкуры звериные для кожухов, телогрей и поршней; обувь – лыко лапотное; строительный материал и топливо – стволы деревьев, щепу; оружие: луки, дубинки, древки сулиц, топорища; инструменты и посуду: когти зверей, перо птиц, миски, ложицы, корыта и корчаги из мягкой древесины; ресурс для мены и торговли: шкурки белок, куниц, лисиц; а для веселья – мед, за обладание которым соревновались макошане и с могучими хозяевами чащоб – медведями, и с самими крохотными добытчицами сладкой и хмельной золотистой сурьи, черными пчелами, до смерти заедающими неловких добытчиков-бортников. И много ещё чего давал лес макошанам.
Но не сам отдавал! Знамо дело, приходилось отбирать у леса нужные людям вещи. За то и гневалась на людей лесная нежить. И дорого приходилось платить лесному народу всяким мелким божествам и чудищам, чтобы существовать беззлобно, бок о бок с козлоногими лешими, рыбохвостыми русалками, сладкопевными ауками, жадными до запасенного на зиму зерна овинниками – мышиными князьями и прочей оморочью Велесовой.
А уж чего не достанет в хозяйстве для доброго семейства – полотна, бронзового топора или оловянного котелка, стеклянных бусинок для монист, глиняных плошек, сребляных кубков, понятных лишь ведунам предметов из темного дерева, растущего в полуденных краях, мазей и душистых масел, разноцветных нитей из тридесятых земель, а с недавних пор ещё и денежек, златых, сребляных или медных, – то гости-караванщики привезут на мену или степные соседи-соплеменники подарят на веселом осеннем пиру, когда урожай обильный собран.
В землянках особенно пировать места не оставалось – городили в погожий день столы во дворах или – для всего мира – на поляне посереди палисада рядом с княжеским срубом-теремом. Дом князя не подземным был, а дивно собран целиком из дерева, из бревен сложен в два этажа. Плотники порадели. А не порадели бы, так их гридни на сулицы и поддели! Внизу – скотина, скарб. А выше, к свету и небу ближе, – князь с княгиней, чадами и домочадцами. Только ныне князя нет, и в этом домище-тереме ведун Кряж обитает, страшится, что Богобор его из княжьего жилья попрет, выселит в земляну за тын, к идолу Макоши поближе.
А иные макошане кроме постоянных и холодостойких землян в теплую пору солнцеворота устраивали себе жилье временное на деревьях. Выберут поблизости от палисада дуб или вяз поразвесистее, примотают пенькой жерди снизу и сверху среди ветвей, по бокам заплетут лозняком и соломой, и спят в этом гнезде в теплынь, недоступные для волков и своих соплеменников. В гнезде-то куда свежее, чем в земляне, особенно в самые жаркие седмицы теплыни. За хозяйской же земляной соседи приглядывают. Воровать из бесхозного дома не принято было у макошан. Не было ни у кого замков и крепких дверей, кроме как в княжеском тереме.
Точно такое гнездо соорудили себе влюбленные Гарна и Солнцедар, забираясь туда каждый вечер по пеньковой висячей лесенке, и спали, как два голубя, на овечьих шкурах, завернувшись в толстые полотна и обнявшись, словно котята.
Хмурым недобрым утром потревожил их громкий посвист и оклик снизу. Тихоня подбежал и зашумел.
Пробудившись, Солнцедар громко и раскатисто чихнул, словно в боевой рог дунул.
– Озяб, милый? – озаботилась Гарна. – Иди ко мне, отогреемся вместе.
– Нет, голубка, мы уж всю ночь напролет с тобой грелись. И вот, только веки смежил, кто-то снизу горло дерет!
– А чихнул почто?
– По то, что власы твои щекотные. В ноздри мне лезут, кусают. И впрямь, как маленькие ужата. Все не привыкну к твоим кудрям, Лада моя!
– А у иных девок не щекотные? – прищурилась ревнивая Гарна.
– У каких же иных? – осторожно уточнил Солнцедар, помня крутой норов своей подруги, чуть что трепавшей его за волосы. – Род с тобой, Ладушка, не время скубтить! У кого ж я мог волоски нюхать?
– А у той же белой моли, Баянки, с которой ты в Усколе купался в лельник, обнимался, пока её муж к перунцам ходил медь на куны меняти. Я все ведаю, хотя и не ведунья. Берегись!
– Кривду, кривду баешь, душа моя, – повысил голос Солнцедар. – Я купался, но не в реке, в пруду лесном. И допрежь тебя ни с кем не обнимался. А Баянка обнималась в лельник-то, верно, но не со мной. С Болибоком, может быть.
Солнцедар твердо усвоил науку, преподанную ему давным-давно, несколько лет назад, когда посвящал его в юноши большеногий мудрый леший Груздь в дальних чащах заповедного леса, что самое дорогое для девушки – быть у любимого человека единственной усладой. И самое оскорбительное – проведать, что не единственная!
– И все же, Ладушка моя, кто это тревожит нас на ранней заре? – повернулся Солнцедар на очередной посвист. Раздвинул ветви у лазейки в гнездо, глянул вниз. – Кажется, это Тихоня меня кличет. Стряслась беда, я чаю?
– Тогда я тоже спускаюсь, голубь мой!
Юные любовники зашевелились, завозились отыскали в смятом спальном полотне свои рубахи, помогли друг другу облачиться в дневное, приглядное. Солнцедар натянул холщовые портки, наскоро замотал ступни и голени онучами, и, высунувшись из гнезда, зычно крикнул Тихоне:
– Иду я, спускаюсь уже. Замолкни, пивень безглуздый, угомон тебя возьми! Что стряслось-то?
– Скорее, витязь Солнцедаре, ты народу Макоши занадобился. Нет нам спасу без тебя-то!
– Посиди наверху пару мигов, Гарна милая, пока я в лапти обуюсь. Где-то они тут в траве завалялись.
И пока Гарна в гнезде копошилась, прихорашиваясь по-бабьи, Солнцедар помочился на соседний куст, отыскал лапти и примотал их ловко и тесно особыми ремешками к своим широким ступням. Потом разогнулся, расправил могучие свои плечи, потянулся, и вдруг обнял Тихоню. Да так свирепо, что вздохнуть не в силах был его односельчанин. Потом отпустил закатившего было глаза макошанина и молвил:
– Пес ты, Тихоня, и голова твоя пустая. И впредь будить меня с Гарной не моги – сомну. Хоть ты и охранитель мне. Напосля – уж разумей!
И промелькнула мысль в голове Солнцедара: «Скоро уж и доберусь я до тебя, верный мой охранитель».
Потом княжич потрепал Тихоню по загривку и сказал примирительно:
– Не кручинься, друже. Вынь-ка свой перст из ноздри, да пойдем торопко. По пути глаголь мне, что к чему. Догоняй нас, Гарна-Голубица! А в палисаде пожуем чего-нито, друг Тихоня, пожалуй, у ведуна в тереме.