Князь Солнцедар. 06.
Глава 3. Веселые русалки
В тексте книги есть старинные слова. Используйте Словарик
В тот первый коловорот пребывания своего в пещере Груздя Солнцедар вернулся из черного небытия и испугался, что ослеп. Он разомкнул веки, но света не увидел. В этой кромешной тьме не существовало ни звуков, ни какого-либо движения. «Наверное, я все-таки умер, – пронеслось в голове у Солнцедара. – Это подземный терем. Душа моя унеслась в беспросветное царство Велеса».
Мальчик вскрикнул и обрадовался. Мертвые не кричат! Он укусил свой палец и почувствовал боль. Мертвые не кусаются! Тогда Солнцедар вспомнил все, что случилось. И злых людей, с которыми ратился его отец, князь Благослав. И то, как он, княжич, позорно улепетывал в лес. А надо было тикать и скрываться? Может быть, следовало ему, княжичу, встать на защиту своих сестер: вредоносной насмешницы и драчуньи Богумилы и хрупкой маленькой Лыбеди? Может быть, и матушка нуждалась в его помощи? Вспомнил Солнцедар утро в малиннике, красные ягоды, красную же оскаленную пасть медведя и лохматую серую спину лешего, забодавшего своей рогатой шапкой могучего хищника. Пощупал замотанную полотняной лентой ногу. Почти не болит. Можно встать и улизнуть отсюда. Вернуться в палисад и помогать людям продолжать жизнь в поселке после набега. И где же леший? Ведь это лесное существо могло его утопить или загрызть спящего! Никого рядом нет. Темно. Страшно.
Солнцедар решил припомнить премудрость знаний, которыми успели поделиться с ним отец и ведун в Мирно, и счесть дни (коловороты) своих злоключений, чтобы разогнать тоску и страх. Зажмурился и стал загибать пальцы.
Большой пир устроил отец по случаю праздника репника – дня последнего зерна, который отмечали сколоты в конце ярилки в шестой день седмицы. Значит, набег случился утром в неделовик, седьмой день седмицы, когда по своему обыкновению все макошане дрыхнут мертвецки, и добудиться их по тревоге – занятие безрезультатное. Если бы и убили кого вороги, так из соседних землян люди носов не высунули бы. В первый день седмицы, подидильник, на него напал медведь. Не спроста же, подумал Солнцедар, ведуны подидильник называют днем тяжелым. Но мальчик отделался легким испугом и ушибами, хотя и угодил в плен к лешему или водяному. Пока ещё толком и не разобрался. Значит, сейчас второй день седмицы или даже третий! Это в темной пещере невозможно установить с точностью: долго ли он спал, коротко ли? Ночь ли, день ли в божьем мире?
Позднее Груздь научил Солнцедара считать время: и короткие миги с минулами, и долгие части солнцеворота – седмицы и четверти. Эти знания усвоил мальчик в первое же лето своей учебы в лесной школе. Вехи, как и наиболее продвинутые сколоты, делили солнцеворот на пятьдесят две седмицы, так удобнее им было счет времени вести. Груздь растолковал Солнцедару, что каждая пора или четверть солнцеворота длится тринадцать седмиц. Самая жаркая четверть солнцеворота – теплынь начинается в день главного солнцестояния, листопадь – в день второго равноденствия, холодная пора – озябь – в самый короткий день, день солнцепочивания, когда ясноликий Дажь на малое время выглядывает из-под земли узреть своих детушек, от холода озябших и дрожащих, и сразу - спать. Озябь заканчивается ко времени освобождения земли от снега, к началу сева. В день первого равноденствия начинается ярилка и новый солнцеворот или короче – лето. Некоторые племена начало нового лета и одновременно ярилки празднуют, пируют. И это правильно, ведь пережить озябь и не умереть от голода могут лишь разумные и осторожные люди, способные запасать питание и планировать. Сколоты этим праздником тоже не пренебрегали, но главное торжество откладывали на конец ярилки, когда уже Дажь светит и припекает во всю силу. Заканчивали сев съедобных семян и корнеплодов, сжигали соломенное чучело Костромы, богини плодородия, наряженное в яркий кунтуш, чтобы настоящая богиня обратила на людей внимание и гарантировала им обильный урожай в конце теплыни. Иногда и девушки облачались в белые рубахи, размахивали зелеными ветками дуба, крича: «Я – Кострома! Огня мне наподдайте!» Девушек, разумеется, не бросали в огонь, но эти отчаянные доброволицы-костромицы сигали через костер, босые и с распущенными, развевающимися на ветру волосами, а после кидались в реку уже без рубахи. Весь народ стекался на косогор понаблюдать, конечно, с приличного отдаления, водные процедуры костромиц, обернувшихся русалицами.
Седмицы тоже имели свои имена. Первые четыре седмицы каждой четверти солнцеворота вехи называли календами, последние четыре смешно – идами. А те пять седмиц, которые между календами и идами, соответственно, средницами. Бывали солнцевороты, когда день теплого солнцестояния не попадал на первый день первой календы теплыни. Это как-то угадывал или рассчитывал Груздь и откладывал окончание ярилки на один или два дня. Мудрый вех обещал научить и Солнцедара своему счету времени, когда мальчик подрастет и другие, более простые, науки освоит.
Каждый день, или по-дедовски – коловорот, седмицы вехи нарекли своими именами в честь главных богов. Груздь уверял, что и первые сколоты переняли эти наименования от вехов. Для каждого дня исстари рекомендована была особая работа, которой боги благоприятствуют именно в этот день, и цвет орнамента-оберега на рубахе.
Первый день седмицы назывался подидильник, в честь Дидилы, освещающей земной мир ночью, когда темно. Ведь Род-Всетворитель, созидая нашу вселенную, первым делом изобрел свет, который рассеивал и отодвигал от очередных творений Рода кромешную тьму, породившую на последнем своем издыхании ужасного змеехвостого Велеса. Возможно, спорил с Груздем Солнцедар, правильнее было бы назвать самый первый день седмицы в честь великого Дажьбога светлоликого, который в отличие от Дидилы не только светит, но и согревает земную твердь? На это старый вех мог возразить лишь то, что свет ценнее впотьмах, а днем всегда светло, даже когда Дажьбога скрывают тучи Перуна-Громосланца. Поэтому лик Дидилы над черными лесами точнее соответствует условиям нашего мира в первый миг сотворения его Родом.
Второй день, симарник, был посвящен доброму богу Симаргу, который своими четырьмя крыльями защищает людей от страшных чудовищ подземного мира. Этими лютыми зверями время от времени стращает живых бог смерти Велес. В симарник было заведено начинать весенний сев или ратный поход в соседние земли. Симарг сулил победу над неприятелем.
Третий день седмицы, срединный, главный, был назван сородóй в честь величайшего божества – Рода-Всетворителя, создателя вселенной. Всю первую седмицу мира Род, который существовал всегда, занимался созиданием звезд небесных, света, звука, силы ветра, воды, огня, земной тверди и всех обитателей земли, водоемов и воздуха. Вскоре Род обратил внимание, что ему не с кем поделиться радостью от созерцания творимых им вещей. Тогда он оторвал себе мизинец, поместил его в люльку из облаков. Миг спустя облака разошлись, и перед Родом повисла в небе прекрасная нагая спящая женщина. Её окружали пестрым венком крылатые божества четырех ветров, духи лесов, рек, озер и великое множество прочей озорной, но не злой нежити, впоследствии спустившейся на землю, заселившей амбары и погреба, которые строили и выкапывали сколоты. Род нарек свою дочь Макошью и взял её в жены.
– Диду Груздь! – интересовался подробностями сотворения мира Солнцедар. – А вот скажи, если бы Род оторвал себе все персты на руках, то у него бы появилось десять жен? С десятью-то женками повеселее миром любоваться, я чаю.
– Нет, отроче, я в этом не уверен, – качал своей крупной головой вех. – Не в том, что с десятью женками время коротать не так скучно, как с одной. Может быть, из других пальцев выросли бы юноши. А ведь брать себе в жены юношу не захочет никто из настоящих мужчин, даже всесильный Род. И, кроме того, не забывай, Солнцедаре, что Род, вдунув душу в один мизинец, утратил силу созидателя мира. Может быть, на другие персты у него оживляющего дара уже и не хватило бы?
– Без всех перстов, действительно, трудно что-нибудь сотворить! – поддакивал Солнцедар. А без одного мизинца можно работать ещё очень долго. Многие гридни у нас специально отрезают себе мизинцы, чтобы не мешали копья и сулицы крутить, дубинками ратиться. Такой перст, как мизинец, зрится мне вообще лишним. Удивительно, что из мизинца такая великая Праматерь выросла. Как такое могло быть?
– Есть многое под солнцем, отроче, что и ведуну во сне не привидится, – разводил руками Груздь. – Только ты должен уразуметь, как это чудесное заметить и понять!
Четвертый день – заперуница – посвящался сыну Макоши и Рода Перуну, богу грозному, сидящему на небе и повелевающему небесным огнем ‑ блискавицами, громом и водой. В заперуницу следовало приносить жертвы богам или устраивать омовения горячей водой. Это в озябь. И купание в реке в теплые поры солнцеворота.
Пятым днем была макошица или медуница-тяпница. В этот день полагалось усиленно трудиться до вечерней зари, а мясо не вкушать. Следовало успеть доделать все, что начато было в сию седмицу, начиная с подидильника. Запрещалось только прясть нити или ткать полотна, поскольку это были ремесла, которым людей надоумила сама Макошь-Рукодельница. Пряжа могла привлечь внимание Макоши, и эта богиня, из озорства или осерчав на своих детушек, могла напрясти вам такую загогулину или узелок в судьбе к беде или изумлению, что уж лучше и не надо! В макошицу принципиальный Груздь вообще ничего не ел и к полотнам не прикасался. Так и ходил голым с утра до темна. Ему, веху, проще – весь в густой шерсти.
После же заката солнца сколотам полагалось выпить чарку – тяпку – хмельного меда (сурьи) или свекольной браги – «тяпнуть». Разрешалось уже и закусить выпивку копченым салом или вареным мясом, у кого есть. А у кого запасец мяса скуден, тот мог сварить курицу или изжарить голубя, или закусить простыми ржаными лепешками. Ведь тяпать без закуски заповедано дедами. И тогда женщины в палисаде казались тяпнувшим мужчинам прекрасными образами великой Макоши, даже те, у которых косы поредели и поседели, побуревшие от старости шеи исчертили неизгладимой паутиной морщины, ноги отекли и груди обмякли. И всем мирянам, молодым и старым, хотелось обнять свою жену, или женщину, которая оказалась поблизости, и заняться с нею тем, чем занималась сама Макошь сначала со своим отцом Родом, а впоследствии и со своим сыном Перуном. Ведь породить все племена человеческие на необозримом пространстве Земли, понятное дело, способна была лишь богиня, обладавшая плодовитостью пчелиной матки и великой притягательной силой для своих мужей. Но дело-то это благое!
Понятны и привычны были задачи, поставленные творителями мира перед взрослыми сколотами или вехами в макошицу-тяпницу. А детям глаголили на ночь страшные байки, потому что должны они были заснуть крепко, ушки заткнув, веки смежив, ведь следующий шестой день был посвящен Велесу и поминанию своих предков или покровителей всего рода-племени.
Шестой день назывался «Велесу забота» или кратко и, чтобы не поминать страшное имя подземного бога, – сузабота. В ночь на сузаботу из зачарованных подземных убежищ выскребались на поверхность земли и даже в земляны сколотов страшилища. Детям не полагалось слышать скрежет их зубищ и поступь их лапищ, от которых содрогались лежанки сколотов. Кто не слышит и не видит чудище, того и чудище не узрит, не сцапает. Хорошо малым закутаться в полотно с головой, в мягкие козьи шкуры, и уснуть, пока взрослые «тяпают», смеются и перешептываются. Пока старшие на ногах да за столом, и псы весело поскуливают, чудища в земляну не просунут свои черепашьи клювы или рачьи клешни. Вот и надо деткам успеть нырнуть в мир грез, пока тятя с матушкой «тяпают».
В сузаботу некоторые сколоты относили дары своим ведунам – старцам, устроителям празднеств, свадебных шествий и погребальных костров, – кто курочку, кто козленка, кто грибов сушеных связку, кто жбан браги, кто амфору с медовой сурьей или растительным маслом. Все это ведуны обращали в жертву богам для умиротворения душ давнишних предков. В зависимости от щедрости приношения сколот мог рассчитывать на удачу в следующую седмицу. Предки тем своим потомкам, кто жаден или беден, не особо ведь благоволят.
Последний день, в который пращурами заповедана была любая работа, и полагалось веселиться в обществе, пить брагу, слушать гусляров и чурилок, извлекающих пронзительные свисты и гуды из сопилок, жалеек, дудочек и цевниц, глазеть на скоморохов, назывался неделовик. В лесу Груздь и Солнцедар в связи с отсутствием и гусляров, и скоморохов, а также необходимостью постоянно добывать себе пропитание, исполняли правила неделовика далеко не всегда. Груздь в неделовик учил Солнцедара исполнять на дудочке разные мелодии, и лесные отшельники, старик и мальчик, пели песни, когда Солнцедар выучил достаточно слов на языке вехов. Никакими иными науками, кроме песнопения, Груздь мальчика не обременял в этот коловорот седмицы, лишь к лесу приучал.
«Я родился, чтобы жить, и меня не истребить! – горланили вех и маленький княжич изо всех сил. – Жизнь меня любить природу не перестает учить! Я веселый молодец – рыба, жаба и птенец. Ночью мне Дидила – мама, днем мне Солнышко – отец!»
Сколоты определяли время сева или приближения снегопадов, руководствуясь в счете дней не солнцем, а луной. Луна – зримое воплощение богини Дидилы ‑ меняла свой лик. Ведуны запоминали, как ночная богиня, супруга дневного светила Дажьбога, бледная Дидила тощала ликом, превращаясь в серпик-месяц, а потом постепенно открывала свое личико вновь и взирала грустными глазами на жителей лесов и степей. Спустя время лик Дидилы вновь истончался, и макошане говорили, что прошел месяц. В один месяц укладывались четыре седмицы или пять. Это запутывало учет времени. В солнцеворот или лето укладывалось примерно двенадцать месяцев. Считать удобно и на песке легко изобразить перстами для обозрения: круг-коло, поделенный на четыре части крестом, а каждая четвертинка ещё на три примерно одинаковые дольки. Вот тебе и все лето с ярилки до новой ярилки. Это же и детушкам понятно. Но месяц – долгий срок, коловоротов в нем столько, что трудно для всех названия придумать и запомнить, потому сколоты использовали для счета и седмицы, заимствованные у вехов, живших в этих местах всегда. Это представлялось проще. Солнцеворот включал четыре четверти или поры, и всего в нем пятьдесят две седмицы.
Мудрецы и кудесники особыми рунами записывали совпадения изменений лунного лика с переменами в природе, и последующие поколения ведунов уже знали наперед, что означают гримасы Дидилы, и сколько раз должен повториться коловорот луны, пока ярилка-весна не откроет свои очи и не прикажет всей земле пробуждаться от озябной дремоты и бодро приниматься за свои дела, начинать новый солнцеворот.
Весь коловорот от восхода Дажьбога светлоликого и до нового его восхода вехи и сколоты, делили на шестнадцать частей. Потому что легко поделить коловорот дня на шестнадцать долек-частей. Так и глаголили сердито или беззлобно: «Част прошел? Ну, и пес с ним!» Один част делился на девяносто минул. Потому что во время работы или веселья (веселья – особенно!), как минула минует, даже и не заметишь. Каждая минула состоит из сорока мигов. А уж миг можно было поделить на десять сигов, если пожелаешь измерять быстроту полета стрелы или сулицы, считать взмахи крыльев бабочки или сверкание Перуновой молнии. Про самых быстрых и резких сколотов баяли: ого, как сиганул – с обрыва да в речку!
* * *
Движение впотьмах едва колыхнуло спертый воздух пещеры и ещё усилило страх Солнцедара. Ведь это мог подкрадываться к нему волколак, один из зловещих слуг Велеса, оборотень, ворующих детей для жертвоприношений во время черных обрядов. Вслед за движением услышал Солнцедар два тонких голоска, только слов не разобрал, потому что глаголили эти невидимые существа не по-сколотски. Затем послышался стук огненосных камней, и затлело пламя в очажке, отчего в пещере стало возможным различить два силуэта. На уступе у противоположной стены, разглядел Солнцедар, сидели две будто бы женщины в длинных рубахах и шушукались. Одна из них раздувала огонь. Другая соскочила с уступа и подошла к Солнцедару.
– Очнулся, малóй? – молвила она заботливо тонким и чуть шипящим, словно бы охрипла в зябкий день, голосом. – Дрожишь? Озяб или страшишься? Не страшись. Мы Груздя знаем. И с тобой подружим. Вы, сколоты, нас русалками нарекли. Но мы – люди, веханки, а не болотная нежить. Меня зовут Искра, а её вот – Дана. А ты, малой, Солнцедар? Груздь просил нас присмотреть за тобой, пока он разведает, как жизнь пошла в твоем палисаде после набега.
– Баешь лишнее и попусту, Искрёна! – вмешалась другая веханка. – У парня, может быть, со сна нужда возникла? Кажи ему лаз. Пусть продышится и обратно лезет, я ему кашу сварю. Ведь сколоты кашу любят, а, малой?
– Любят, – робко ответил Солнцедар, все ещё подрагивая от испуга. Вот, оказывается, сколько в лесах древних людей обитает: и Груздь-пещерник, и две водяные девы, и ещё, поди, какие-нибудь их родичи…
Нужду, и в самом деле, Солнцедар чувствовал, а опорожнять свою утробу в месте, где спишь, даже звери и дикари не стали бы, и уж сколоты – тем более. Но ведь и не нырять же каждый част в воду! Веханка Искра взяла Солнцедара за руку и подвела к малозаметной щели в каменной стене пещеры. Кожа её ладони была сырой и теплой. От волос Искры пахло рыбой, но не противно, а словно бы легкий ветерок дунул со свежескошенного луга.
– Скидывай одёжу и лезь туда, – распорядилась Искра.
Мальчик послушался и протиснулся в холодное и липкое горло. Это оказалось лазом наружу, пробраться через который под корни покривившейся на берегу Ускола сосны способен был разве что барсук. И голенький мальчик выкарабкался тоже. Через эту дыру свежий воздух просачивался в грот. Позже Груздь показал Солнцедару и ещё один выход. В отдаленной части пещеры был ход, расширенный трудами многих поколений предков Груздя. Из этой норы имелись каменные ступени наверх, вырубленные в камнях и глине до дупла в старом дубе. Это Груздь так устроил, что дупло, искусственно расширенное почти до земли, плотно запиралось изнутри дверцей, замаскированной корой и мхом. В озябь Ускол замерзал, и Груздь выходил из пещеры через это потайное дупло, достаточно широкое, чтобы пронести внутрь охапку соломы, вязанку дров, мешок со скарбом или тушу козули.
Тихая ночь обнимала природу. Дидила бледную дорожку прочертила на ровном черном стекле Ускола. После затхлой, гарью пропахшей, пещеры мальчик радостно вдыхал щекотные ночные ароматы речных трав, желтых, белых и розовых цветов, плавающих на мелководье у противоположного берега реки. Ветер днем развеивает их нежные испарения, и только тихой ночью в самую теплынь может уловить грубое обоняние человека тончайшие оттенки благоухания.
«Надо сбежать, пока не обглодали мои косточки болотные русалки! – подумал Солнцедар. – Ведь сколько таких белых и безымянных человеческих останков находят в дальних закоулках леса, когда снег сходит! Это работа лесной нежити - людей изводить и кости их обгладывать»
Из узкого лаза, чтобы не замарать рубашонку и штаны, Солнцедар выпростался совершенно голым, и бежать через лес в таком виде представлялось опасным. Неутомимые комары уже звенели над ним, примериваясь к ушкам и плечикам, куда способнее вонзиться ради капли крови ребенка. Да и зябко станет под утро. Кроме того, утроба Солнцедара, как только он прочистил легкие речной свежестью и свое брюхо освободил от того, что мешалось внутри и просилось наружу, решительно потребовало набить его теплой кашей. Каши не пробовал Солнцедар больше двух коловоротов, и для сколота-ребенка это было необычно и неприятно. Прошли годы, прежде чем Солнцедар отвык от каши, но в первый день своей жизни в лесу, мальчик решительно отверг идею ночного побега и юркнул обратно под корни сосны в нору, ведущую в пещеру старого веха.