Князь Солнцедар. 08.
Глава 4. Последние слезы
Хорошо было в пещере и без Груздя. Солнцедар наловчился выползать через боковой ход под корни сосны и днем осмотрел все окрестности пещеры, овраг и лес, высокий берег Ускола – обрывы и глиняные осыпи, ближайшие поляны и ягодники, изобилующие всякими суницами. Во время вылазок старался не попасться никому из людей на глаза, как заповедал Груздь, но никого и не встретил в этой глуши. Раз только несколько челнов с гостями тихо проплыли вверх по реке. Русалки днем спали, а под вечер, наточив и заострив ногти о камни, сняв рубахи, ныряли в речку за рыбой. В том месте, где утром они набросают остатки каши, – добычи много. Возвращались девушки скоро. Каждая тащила или жирного среблоока, или златопера, или даже увесистого усатого сома, который слишком рано вылез из своего тинного омута на открытую воду поохотиться, да сам и попался русалкам на зубок. Солнцедар отворачивался, когда русалки выныривали из серого зеркала воды в начале пещеры, чтобы не обидеть их невольным хохотом. Ему смешно было глядеть на голых, хотя и опутанных длинными волосами, девушек, которые по возрасту, быть может, годились ему в бабушки. Но постепенно привык, присмотрелся, стал относиться к наготе русалок, как к наготе лягушек или ощипанных кур. Неловкость и стыд при виде русалок начали угрызать его лишь через несколько лет.
С заходом солнца разжигали очаг, варили кашу, жарили рыбу. После ужина в потемках долго беседовали о том о сем. Солнцедар засыпал в своем логове на уступе стены, закутавшись в звериные шкуры и какие-то рваные рогожи, стараясь не обращать внимания на гнилостный дух, сочащийся из них. Тогда русалки уплывали в ночную темноту по своим делам и возвращались лишь под утро.
На третий день с рассветом явился Груздь. Он не вынырнул из подводного лаза, а протиснулся с другой стороны пещеры. Возможно, проник через тайный лаз, о котором он в последствие поведал Солнцедару, или знал какую-то иную лазейку. Груздь тащил с собой громадный тюк поклажи, которую мочить не следовало. Это были полотна, мешок зерна, детская одежонка и много ещё всяких мелочей. Груздь сказал, что выменял вещи у знакомого макошанина из дальнего палисада на гривну среблы. А в палисад Солнцедара старый вех тоже успел наведаться – бегал по лесу быстро.
Груздь был одет по-сколотски и походил на толстого пахаря-оратая: кулема из грубого холста почти до пят, огромные лапти на широких ступнях, на голове с обвислыми полями яломок из рогожи, затеняющий лицо лешего. В этом наряде, который лесной отшельник использовал, чтобы не привлекать внимания людей, старый вех был похож на серый поганый гриб с большой шляпкой и толстой ножкой.
– Выведал что? Как там батюшка с матушкой? – бросился к веху Солнцедар. – Глаголь же, диду Груздь!
– Разберите полотна и одежду! – скомандовал Груздь, и русалки принялись ворочать на каменном уступе пещеры принесенный лешим неподъемный для девушек тюк.
Вообще-то у сколотов и у вехов были приняты, как позже узнал Солнцедар, общие меры веса. Ноготок – несколько песчинок, умещающихся под ногтем взрослого человека – был самой малой мерой. Десять ноготков составляли щепоть или золотник. Сорок щепоток составляли горсть. Пять горстей – пригоршню, меру или жменю для сыпучих или объемистых товаров или гривну – для металла или камня. Сорок гривен составляли пуд, а пять пудов – тюк. Обычно на лошадь в караване гости навьючивали два тюка.
– Дайте рыбы, что ли, погрызть. Взопрел я бегавши-то. Воды нагрейте! Взвар надобен. Пить хочу, взбодриться и браду отлепить.
Груздь принялся отмачивать показную бороду. У веха борода почти не росла и, стараясь походить на сколотов, зарастающих шерстью от кадыка до ушей и глаз, лесной отшельник придумал наклеивать рыбьим клеем себе на щеки куски волчьего хвоста.
Дана захлопотала у очага, раздула огонь, кинув на красные угли сухие еловые ветки. В плошку выскребла остатки каши, сунула плошку Солнцедару и ложицу ему протянула, – подкрепись, дескать.
Солнцедар не думал о еде. Кушать ему расхотелось. Мальчик потянул за влажный, кисло веющий чужим потом, рукав кулемы лешего:
– Диду Груздь, когда мне домой-то ворочаться?
Старый вех повернулся к Солнцедару и, не мигая, уставился на него из-под выпуклых кустистых бровей. Искра и Дана тоже замерли и озабоченно смотрели на мальчика.
– Можно я домой сегодня ворочусь? – повторил свой вопрос Солнцедар.
– Не можно, отроче, не можно.
– А матушку ты мою там видел? А батюшку? – Зрачки Солнцедара прикипели к зрачкам веха. – Глаголь же, диду Груздь!
– Я много выведал, отроче, и понял, что негарно в вашем палисаде. Тебе туда нельзя. Там гнилью веет. Погодим несколько седмиц.
– Да говори же ты толком, старый… – прервала старика Дана, прибавив несколько непонятных слов на вехском языке, возможно, ругательных, потому что Груздь в ответ брюхом зарычал на свою подругу.
Искра приблизилась к Груздю и обняла его за плечи, уставилась на отца:
– Почто же гнило-то в палисаде Солнцедаровом?
– Твой тятя, отроче, убит. Тризну по князю Благославу вчера справили. Матушку твою, княгиню Злату, и сестер твоих, и многих-многих соплеменников забрали в рабство злые люди из восходной земли. Погоня за ними теперь. Перунцы на подмогу явились. Но, чаю, не вернут твоих родичей гридни степные. Так и молви же, отроче, где ты и с кем теперича жить в палисаде будешь? Может, ведун Кряж тебя примет сыном? Так ведь и нет его сейчас. Ушкандыбал куда-нито. Бают, в земли закатные. Возвернется Кряж, мнится мне, учнет править в твоем палисаде. Уразумел? Чужой малец-княжич ему не надобен.
Сказав это, Груздь стянул с себя через голову мешковатую кулему, потянулся и тяжко охнул:
– Сирота ты теперича, Солнцедаре! Есть ли где иные родичи у тебя?
Мальчик онемел от горя. Лукавить Груздю вроде бы было незачем. Значит, отец пал в бою. Матушки и сестер нет, палисад разгромлен, и ведун, который вечно не по-доброму косился на княжий терем, теперь правитель его, Солнцедарова, племени. А сам он, княжич, уцелел, трусливо затаившись в чащобе. Неужели же он на веки вечные заточен под каменными сводами пещеры лесного отшельника?
Дым очага защипал глаза. Мальчик прерывисто вздохнул и припал к пушистой груди старого веха. Стыдные для витязя, но неудержимые слезы закапали у него из глаз.
Искра погладила рыдающего мальчугана по голове.
– Плачь, отроче, плач! – тихо сказал Груздь. – Это целительные слезы. Пусть они будут твоими последними слезами, Велес всех ворогов твоих побери! Заклинаю тебя жабьим кваком, утиным кряком и алым маком – чтобы уж никогда тебе слез не лить, отроче. Это сильный, древний заговор, верь мне. Больше уж не придется тебе плакать. Пока я жив. Вехи долго живут!
Дана размочила в горячей воде какие-то остро пахнущие травы и получившийся мутный взвар разлила в чарки всем четверым. Груздь пил и чмокал, сушеную рыбку грызя. Солнцедар поперхнулся от горечи веховского взвара. Но слезы как-то сами собой унялись. Бодрость разливалась от желудка к шее и плечам, сознание прояснялось.
– Ещё что разведал ты, тятя, – спросила Искра. – Почто же гридни злых людей не прогнали?
– Разорен тот палисад, славное Мирно семивратное. Ведун Кряж далече где-то. Баяли, на закат ушел он колдовать до листопади. Может быть, в граде Хортине он ворожит тамошним неврам? А в Мирно - медь зеленая: семья княжеская перебита, гридни разбежались, народец в безвластии друг друга пограбил, сурьи и браги выхлебал все запасы до капли от горя. Теперича в чувство приходят те, кто в палисаде остался. А ты как мыслишь, Искрена?
– Почто пытаешь нас, Груздь? – возразила Дана. – Мы девы водяные, безглуздые, Симарг нас охрани!
– Уразумела я, тятя, где гниль-то! – усмехнулась Искра. – Малого теперь вразуми!
– Если ты жалеешь князя Благослава и мертвых гридней, и своих несчастных сестер, матушку и иных в полон угнанных, должен отмстить ворогам! – медленно выговорил Груздь. – Симарг пособит тебе. Но мстить не тем воинам зла, кто удалился на восход. Они далече, а ты мал ещё и слаб. Сперва найдем врагов в твоем же палисаде, княжич!
– Нет среди наших земляков врагов! – сказал Солнцедар и всхлипнул. – Меня все любили!
– Кто же, тогда, сонное зелье подмешал гридням, на стороже в ту ночь стоявшим, и ворота отворил злым людям?
– Как же уразуметь сие? – смешался Солнцедар.
– Учиться надо тебе, и уразумеешь. Сильным станешь – отомстишь. А предатели никуда не убегут. Здешние они. Твоего они поля суницы, ягодки лесные, но обманные.
– Может быть, гридни задремали сами, а ворота запереть забыли? – вмешалась Дана. – И прав княжич: врагов нет среди его племени.
– Может, и так, – нахмурился Груздь. – Только злые люди заранее свой набег урядили и были уверены, что ворота им отворят. Начни враги ворота ломать, так и пробудился бы весь палисад, псы бы лаем залились, мужики и гридни оборону бы учинили. Тогда Макошь одна и сведала бы, чья возьмет. Враги были уверены, что в палисаде есть у них тайный союзник. Уразумел ли?
Солнцедар кивнул.
– Что за коловорот седмицы ныне, помнишь?
– День-то? – переспросил Солнцедар. – Кажись, заперуница?
– А когда набег случился?
– Заутро в неделовик злые люди в палисад вломились. Я в лес ускользнул от них. Заплутал, сил лишился и уснул. А в подидильник ты меня, диду, от медведя спас.
– Вот и помысли, отроче, зачем в неделовик набег учинили?
– В ночь с сузаботы Велесовы слуги татям пособляют, – догадался Солнцедар.
– То-то! – согласно кивнул Груздь. И вдруг хитро прищурился. – В эту лихую ночь князь удвояет сторожу. Это всем ведомо. Лиходеи бы поопасились нападать на двойную-то сторожу. Ась?
– А по моему разумению, – встряла Дана, – уж простите меня, безглуздую, Груздь-друже и ты отроче, так никакие слуги Велесовы в том не виноваты, что люди уже с тяпницы браги так назюзюкаются, что до самого неделовика словно рыбы снулые или совы дневные: глядят, да не видят! Чай, и гридни в прошлую сузаботу крепко к браге приложились?
– Гридням, которые на стороже, брага заповедана, – несогласно покачал головой Солнцедар. – Пировали, ваша правда, крепко накануне. Праздник же, репник. Люди всего князю нанесут – не пропадать же пище!
– Ах, ещё и репник! - обрадовался Груздь, но тут же помрачнел. - Воротишься в свой палисад, отроче, так и вызнай, кто в канун набега гридням брагу поднес? Может, тот – и враг твой, твой кровник. И он тебя, встретив, не помилует.
– Так я пойду! – обрадовался Солнцедар. – Надоумь меня, диду, как ближе. Или уж я по берегу Ускола добегу.
– Скорый ты какой! – засмеялась Искра. – Оно и видно: княжич! Ну и вызнаешь ты правду, а дальше-то что?
– Гридням моим скажу, Кряжу-ведуну, как воротится, и всем людям добрым. Они предателя казнят!
– Прежде тебя, малой, предатель умертвит, – с сомнением покачала головой Дана. – Какой же злодей, сложа руки, ожидать станет суда-то праведного? Макошь вразуми, может, сам Кряж и удумал тот набег? Схорониться тебе надобно до поры, вот что. Ты меня слушай, малой. Я стара, а жива доселе. По то, что бережь – моя подруга.
– Если по разуму, то так надо сделать, – молвил Груздь. – Время мести пока не настало. Настанет, когда ты, Солнцедаре, сил наберешься и глузд свой укрепишь. Тогда и вернешься в свой палисад, и своей власти начало положишь, и правду всем макошанам явишь. Потерпишь? Как твое, витязь, сердце хороброе шепчет?
Солнцедар сидел, низко опустив голову, и всхлипывал.
– Храброе сердце его на рать влечет! – предположила Искра.
– Зато слабое тело глаголит нам, чем та рать кончится, – добавила обережная ворчунья-Дана.
Солнцедар кипел гневом и скорбью, но вынужден был признать, что в словах Груздя и Даны есть здравый смысл. Он отер слезы рукавом рубахи и тихо спросил:
– Что делать мне? Диду Груздь, глаголь! Буду жить у тебя до времени, а ты учи меня. После сочтемся добром.
Вот так и остался жить у лешего княжич Солнцедар.
Русалки редко ночевали с ними в пещере. Всю теплынь они занимались рыболовством и собирательством. Запасались к холодному времени солнцеворота: рыбу вялили, грибы сушили. Не так ведь просто рыбу засушить в лесу. Барсук или лисица учуют – и нет рыбы. Вороны могут утащить с веток или на веревках развешенную, а чаще, рыбу портят осы, мухи и жуки-мертвоеды. Зачервивеет припас – сыпь его в реку ракам на пир!
Русалки не только охотились. Много времени они уделяли рукоделию: плели замысловатые украшения, шили одежду, вырезали домашнюю утварь из дерева. Эти вещи Груздь обменивал в палисадах, где жили его друзья. Некоторые из них даже не догадывались, что перед ними не лесной отшельник-макошанин, а человек совсем иного рода-племени. Много приносил им этот странный толстяк вещей причудливых, а к ярилке – замечательные шкурки белок-векш и куниц, иногда и волчьи, бобровые, оленьи, добытые им в морозные седмицы озяби, когда мех всякого зверя густ и гладок. При обмене лесовик не скупился, не торговался. Хороший друг, плохой купец.
* * *
В пещере мальчик ходил в полный рост, не доставал макушкой до каменного свода, а высокорослые вехи скрючившись или на четвереньках. Жили дружно. Как-то не находилось, почто ссору затевать? Трудились в лесу, в основном, в светлое время коловорота. Русалки днем, как правило, спали. Выбирались на рыбную ловлю лишь к вечеру. Иногда и днем Дана с Искрой выныривали из пещеры, располагались где-нибудь на ветках деревьев, растущих на высоком берегу Ускола и наблюдали, как одинокий рыбак плывет в узком каюке или караван гостей – на плотах.