Князь Солнцедар. 09.
Глава 4. Последние слезы. Окончание.
Словарик .
Поутру, ещё до восхода солнца, Груздь будил мальчика, и они наскоро подкреплялись остро пахнущей сушеной рыбой, запивая солоноватой водой из подземного ручейка. Солнцедар съедал ещё немного собранных им накануне ягод. Груздь ягод не ел. Вехи, как оказалось, вообще мало что едят. Не едят они пареную репу, лепешки мучные и гороховые, капусту квашеную ненавидят, похлебку из крапивы или лебеды не варят, молоко пьют только детьми, зато козий сыр, у макошан обмененный, любят. Раков, жуков и их жирных земляных личинок, саранчу и улиток Груздь тоже почему-то не ел. А дочь его и Дана эти лакомства поглощали в огромных количествах.
Груздь объяснил мальчику, что разные вкусы в еде – это главное отличие вехов от сколотов. Вехи могут питаться рыбой, мясом звериным и птичьим, сырым или же копченым. Зимой основное кушанье Груздя – мороженые лягушки, которых он выгребал из-под снега в особых примеченных им с осени местах, и сушеные грибы.
Вехи облюбовали эти равнины и холмы так давно, что нет чисел, чтобы посчитать, сколько лет минуло. Мехоносцы-люди жили здесь ещё до вечной озяби. Их было много, они умели разводить огонь и все иное, что умел сегодня Солнцедар, только бронзы у них не было. Так ведь и земляки Солнцедара тоже сами бронзу не делали, а выменивали у гостей металлические изделия. А уж где гости брали бронзу и среблу, один Род ведает! В эпоху вехов гостей ещё не было, иглы мастерили из рыбьих костей – темень первобытная! Зато охотились вехи на таких зверей, которых теперь, если и повезет кому встретить, то только в полуночных холодных землях. Здесь на равнинах водились гигантские волосатые звери. О них наслышан был Груздь от своих дедов, а те от пращуров. В лесах таились большие кошки с длинными зубами, навроде кинжалов. Они резали и душили ими всякого зверя, которого подкарауливали в ночной тьме. Иной раз зуб ломался, впившись в шкуру могучей жертвы, и где-нибудь выпадал на землю из раны уцелевшего колосса. Эта находка для вехов была счастьем, ведь сразу из кошачьего зуба получалось оружие. Не набрасывались зубастые кошки только на огромных степных чудищ, на вепрей похожих, но не вепрей, зверей с желтыми бивнями и длинной рукой вместо носа, слонявшихся стадами по травянистой равнине. Кушанья у всех до озяби было вдоволь. А врагов у этих гигантов, кроме удачливых вехов, не было. Вехи всем племенем наваливались на отбившегося от стада молодого или одряхлевшего гигантского зверя и сокрушали его копьями, камнями и дубинами, обретая изобилие мяса и шкуру, клыки и кости для выделывания из них инструментов, потроха и жилы, тоже годные в хозяйстве мехоносных людей.
– Мамуты, что ли? – переспросил Солнцедар. – Обыкновенные звери. Под землей и теперь живут.
– И про них ведаешь? – удивился Груздь.
– Старики баяли… Как-то раз в ярилку талый снег размыл овраг, и кости какого-то огромного зверя из земли высунулись, - Солнцедар оживился, вспомнив житьё свое в Мирно. - Ведун тогда глаголил, что это подземный индрик-зверь, убитый солнцем, или, по-нашему, древний мамут. Кости эти в дело не годились. Рассыпались сразу, как только псы принялись их грызть. А клыки мастера на белые пластины раздробили и после гостям сменяли на что-то. Может быть, даже на злато.
Груздь одобрительно покивал головой и продолжил свой рассказ, как спустилась с небес долгая озябь. И голод. Никто не мог припомнить, сколько солнцеворотов стояли холода, многие породы дерев в лесах вымерзли, звери вымерли, вехи ютились в земляных норах и пещерах, число мехоносных людей сократилось до немногих, самых удачливых и самых выносливых родов, в которых дети не боялись холода. Мерзляки же и неженки все умирали ещё младенцами. Чего и греха таить, родственники их нежные тельца поедали. Гнусно, конечно, да время было такое суровое.
Но в какое-то лето и вечной озяби положила конец богиня Макошь-Судьбопрядица. Льды-морозы отступили на полуночь, а с полуденной стороны приковыляли болотные черепахи и козули, прилетели утицы водоплавающие и орлы, прискакали лошади и степные туры, и… люди! Голые люди. И настал для мехоносных людей конец. Не успели теплу обрадоваться, как указали им, вехам, боги путь в вечность, призвали всех к себе, кроме самых мудрых, научившихся выживать в укромных местах: на болотах и в реках, в пещерах и в лесной глухомани.
Случалось прежде, и разные племена вехов ратились между собой, кого-то дубинками или каменными ножами умертвляли. Но всегда расходились миром, уступая что-то кому-то, а спустя солнцеворот, возвращая себе утраченное.
Люди голые убивали всех подряд. И похожих, давнишних соседей, людей голых, тоже убивали, а людей мохнатых – и подавно. Предки сколотов не делали различия между старыми и малыми вехами: отыскивали всякого, в чем им псы пособляли, и, встретив, сразу убивали.
Баяли, что спервоначалу кто-то из голых людей брал себе в жены юных красавиц-веханок, но со временем всем стало ясно, что дети не родятся от подобных любовных союзов. Значит, хоть и похожи были вехи на людей, а различались глубинной своей натурой, как коза и овца, например, а не только волосами на спине.
И самое страшное было для вехов не избиение всех подряд своих собратьев и сестер голыми людьми. В схватке вехи победили бы голых пришельцев. Вехи были сильнее, выносливее, дубины их были тяжелее, очи зорче, уши чутче. Голые люди были коварнее, они научились делать луки, издали ранили своих волосатых соперников отравленными стрелами. Роковым для племен мехоносных древних обитателей лесов оказалось то, что люди голые истребили всех тех, кто служил пищей вехам: оленей, лосей, вепрей, волков, больших птиц, заняли берега рек своими палисадами. Вехи-рыболовы, ныряя за добычей в воду, запутывались в сетях-мережах, которые ставили голые люди, задыхались под водой, особенно молодые неопытные веханки. Рыбаки дивились подобному улову – русалка в сеть угодила!
Только в самых дебрях, в подземных убежищах выживали теперь последние из некогда могучего племени вехов – людей мехоносных.
Дни в «лесной школе» проходили быстро. Времени для скуки и лени не оставалось. Все занимали тренировки, походы в чащу леса, беседы и наблюдение за явлениями природы. Но большую часть времени учитель и ученик тратили на поиск и заготовление пищи. Ведь теплынь пролетит незаметно, а в озябь пещерный отшельник должен будет питаться лишь своими припасами.
* * *
Подкрепившись и встряхнувшись ото сна, Груздь и Солнцедар, совершенно голый, выныривали из пещеры. На берегу, отойдя подале, облегчали свою утробу от вчерашней пищи и омывались, мальчик одевался и обувался, леший встряхивал свою не впитывающую воду шерсть. Солнцедар в стене оврага выкопал себе куток, прикрытый сучьями и дубовой корой, где оставлял сухую рубаху, онучи и лапотки перед тем, как вечерам нырять обратно в пещеру. Другую рубаху он держал в пещере и облачался в нее выходя «к ужину». Затем они наперегонки бежали до вершины холма, согревались. Наверху леший заставлял мальчика подтягиваться и на одних руках забираться по веткам на самое высокое дерево и встречать там восход.
Как только выкатывал свой ослепительный лик из-за края земли Дажь-Светоносец, мальчик слезал с дерева, и они с Груздем пели утреннюю песню. Точнее мычали в такт. Солнцедар не понимал слов веханского «гимна Солнцу», а Груздь искусно вел мелодию на маленькой дудочке-сопелке.
Отдав свой духовный долг богам, старый и малый приступали к учебным занятиям. Груздь обучал Солнцедара приемам рукопашного боя, которых макошане не ведали, древним, как сама жизнь. Мальчик освоил приемы борьбы с более сильным противником, с хищными зверями и крупными птицами. Это бодрило и разгоняло кровь. Потом шли на поиски пищи. Нужно было запастись на вечер и на будущее время, чтобы в дождливый день по лесам не слоняться, грязь не месить. По дороге подкрепляли силы: Груздь глотал змееныша или ящерицу, Солнцедар обрывал ягоды, а в ранние календы теплыни забирался на деревья и из птичьего гнезда съедал яйцо. Только по одному из каждого гнезда, чтобы птичий род не прервать.
Ловили крупных птиц и грызунов в волосяные силки-петли. Шерсть Груздя годилась для сучения прочных ниток. В этом смысле он был весьма полезным соседом. В каждую пору находилась особая пожива. Собирали орехи, плоды лесных дерев, желуди, ягоды, сушили их или сок выдавливали, – это для Солнцедара. Для Груздя ловили рыбу, зайцев и молодых пятнистых козуль, тетеревов и глухарей, собирали в болотинах черепах, наблюдали, как меняется жизнь в лесу день ото дня. Ведь в теплынь ежедневно лес меняется. Каждый день появлялись какие-нибудь новые дары, которые показывал Груздь Солнцедару, а прежние пропадали, если вовремя ими не овладеть, умело не сохранить.
Вот гриб. Он хорош, если мал и свеж. Но потерпи, не рви его один-два дня, и этот гриб хоть и станет огромным, но населит его всякая мелкая живность, которая, также как и люди, кушает этот гриб. И спустя седмицу этот гриб уже и не гриб, а комок слизи.
Груздь научил Солнцедара, что и когда в лесу хорошо, в пищу и дело гоже, а что ещё зелено или, наоборот, проворонено и потеряно для пользы их лесной дикой жизни. Ещё старый вех любил глаголить о том, какие обычаи в других землях, что люди там вкушают.
– И как ты столь много знаешь, диду? – всякий раз удивлялся Солнцедар.
– А мы, вехи, долго живем. Все запомнить успеваем, что творили ещё твои деды, о чем гости-караванщики давным-давно баяли. А гости ведь по всей земле ходят, многое примечают. Вот, скажи, сколько лет макошане живут?
– Сорок лет. А уж после – старики все.
– А вехи три по сорок лет живут. Наши дети скорее людей взрослеют, а живут дольше, если в лесу сидят тихо.
– Это всякий, кто тихо сидит, проживет долго. И у сколотов такоже.
– Нам, вехам, в лесу хорошо. Нам широкие палисады не надобны. Зришь ты, какая большая у меня ступня?
– И впрямь, огромная у тебя нога, диду Груздь!
– А почто дал мне бог Род такую ногу, отроче? Зимой по снегу бегу скоро, не проваливаюсь. Попробуй за мной угонись! И в воде способнее такой ногой грести. Оттого-то наши веханки быстрее рыб плавают. Только летом и на ровном месте с такой ногой не очень удобно шлепать. И по лесным кочкам тож. Вот и научились мы, вехи, с раннего детства на самые кончики перстов опираться. Так и ноги наши длиннее, и бегаем быстрее любого зверя, и следов своих не оставляем. Будто бы вепрь промчался – такие мои следы. А вы, люди, придумали, что у нас, вехов, вместо ног копыта. Кривда это, отроче. Пощупай же, где копыто-тко?
– Да ведаю я уже, диду Груздь, что нога у тебя такая же, как и у меня, только большая. Я у Искрены персты на ноге рассмотрел, когда помогал ей ногти укорачивать медным лезвием. Красивые у нее персты и пятки, и коленки. У макошанских девочек персты на ногах коротенькие плоские, единым комочком, а у Искры – длинные и каждый сам по себе. И ходите вы, вехи, земли кончиками перстов касаясь. А я тако-тко и не умею.
– А тебе, Солнцедаре, так и не надо. Не надобно княжичу бегать. Княжичу другое надо уметь: голова должна хорошо работать, мысли давать и всякие вести переваривать. С великим глуздом птицу обгонишь!
– А это как же, диду?
– А вот как. Зри на меня. Сразу замечаешь, какие мы с тобой разные? А то, что мы почти одинаковые, не узрел?
– Знамо, разные, диду. У тебя макушка лысая, и все тело в шерсти, как у козла. А у меня все наоборот: на голове кудри, тело же – нагое.
– Это пока ты малец – наг. А брада-то учнет расти на ланитах, на челе, так и власы на всем теле появятся, я чаю, на груди, на чреслах.
– Значит, одинаковые мы, сколоты, и вехи?
– Я такой же, как и ты, а ты, отроче, такой же, как и я. Но это в главном. Мы хотим есть и пить, страдаем от боли и от обиды тож. Мы рождаемся глупыми. Сосать и хватать дитятки лишь способны, а растут и умнеют, глузд копят. Мы способны думать и угадывать будущее. Если много знаем, мы добрые, мы жалеем других, любим и защищаем, если понадобится. Чем больше знаем, тем добрее становимся. А в остальном – разные, знамо дело. Мне вот противно репу глотать, ты – можешь. Значит ли это, что ты, Солнцедаре, лучше меня? Я же сильнее!
– Я не знаю, диду Груздь, что лучше: сила или способность репу глотать. Надоумь.
– Не о том я глаголю, отроче. Пойми, надо видеть общее, тогда и к согласию люди придут, и звери, и твари прочие, дети Рода великого. И наступит время мира.
– С волками можно ли ужиться?
– Сколько у волка лап?
– Четыре.
– И у тебя, отроче, четыре. Значит, мы родичи – мы и волки. А главное, чем своих детенышей кормят волки, козы и мы, люди?
– Млеком мамки кормят малых. И у волков такоже?
– Знамо так. Из одного корня Род создал все живое. Птицы млеком птенцов не кормят – они наши дальние родственники, далее, чем волки и козы. Но о птенцах пекутся, как и люди о младушках, птицы-то! Так ли, Солнцедаре?
– Но, диду, репа или яровица белая уж совсем на меня не похожи! Ни ног, ни рук у них. Хотя, верно, живые.
– Как же не похожи! От жажды страдают тож. Погляди на посевы в лето засушливое: все колоски полегли, пригорюнились, мучаются. Очи бы дал им Род, так и рыдали бы от отчаяния, что без воды помирают.
– Почто же мы убиваем и едим своих родичей? Волки коз режут, мы, люди, – репу. Да и коз тоже, как волки.
– Это так уж Род устроил наш мир. Каждое живое должно другое поедать. Волки режут коз, да не всех же! Это только люди всех вехов перебили бы, если бы мы не укрылись в лесах и под водой. Тем люди от волков и отличны. Волки своих не режут, а люди режут. На палисад твой, я чаю, не волки набросились?
– По-твоему, диду, люди хуже волков?
– В чем-то хуже. Зато волки полотна ткать не сподобились. Надо всех полюбить, кого вокруг видишь, никого не обижать. Я, вишь, медведя не прикончил тогда-то. А надо бы. Потому что человек – это значит добро! А медведь зверь хитрый, злопамятный, врагам всегда мстит, обид не забывает. Зверь – это зло. Но таким уж зверя Род создал. Не виноват зверь в том, что злой!
– А волкам полотна и не надобны, – задумчиво произнес Солнцедар. – И тебе диду-мехоносец, тоже, пожалуй, полотна не надобны. Разве чресла опоясать, чтобы ветки всякое место тебе не исхлестали. А мне надобны полотна и шкуры звериные – одеваться, от хлада борониться и срам прикрыть. Хитро наш мир Род-боже устроил! И все же паука я бы никогда не полюбил.
– Почто же?
– А по то, что страшный зверь – паук. И ног у него восемь, и говорить он не способен.
– И что же, паук к тебе в гости стучится, в други просится?
– Нет, – Солнцедар засмеялся. – Не просится.
– Вот и ты паука не тронь. Он тебя и не укусит. – Груздь, подняв длинный указательный палец к небу, поучал. – Мух навозных он сосет, не тебя же! Не паук твоих сестер и матерь в полон увел! Ты, отроче, пауков не страшись. Людей страшись, вернее, стерегись, но не бойся никого. Ни на кого не нападай, но никому и не уступай. Ты – хозяин своей судьбы, которую Мать-Макошь свивает. И только от тебя зависит, станет ли человек незнаемый тебе врагом или другом.
– Даже лихой разбойник?
– И у лиходея тоже была мать! Значит, и у лиходея есть сердце. Может, он лихо творит, оттого что кушать хочет?
* * *
В средницы ярилки начиналось изучение повадок лесных зверей и птиц. Это была наука развития и изменения всякого живого существа от рождения до старости. Груздь объяснял маленькому Солнцедару все эти вещи общо, а когда Солнцедар подрос, вех растолковал ему уже более сложные науки.
Выследив в укромном уголке леса турий гурт, они всю теплынь наблюдали, как из темных пушистых комочков на тонких копытцах вскоре вырастают и оформляются маленькие бычки и телочки, как блюдут их безопасность матки и сам вожак. Только в Черный Яр не водил Солнцедара Груздь, поскольку в этом глухом местечке сколотских дебрей обитал со своим гуртом свирепый тур Однорог. Один рог у него был наполовину сломан в драке или о дерево, зато другой оставался длинен и остер, словно бронзовый кинжал. Матерые волки избегали встречи с Однорогом, а молодые иногда забредали в Черный Яр, привлеченные запахом турятины, и уже не возвращались. Груздь не желал для себя и своего воспитанника судьбы этих неопытных волков.
Груздь показал Солнцедару цветок и объяснил, что в этом совершеннейшем органе растения скрываются одновременно и муж и жена, то есть мужское начало приближено и развивается вместе с женским, и, в конце концов, они дают потомство, те плоды, которые поедают сколоты, но не вехи.
В первую календу листопади, когда ещё никакие листья с деревьев, разумеется, и не собираются валиться, Груздь отводил Солнцедара на южные склоны лесных холмов, где по стволам вязов и дубов причудливо вился корявыми шнурами до самых верхних веток пьяндарень. Солнцедар забирался на дерево и срывал грозди сиреневых или зеленых ягод, впитавших жаркое солнце теплыни, - плоды этого редкого растения, покрытые будто бы туманной пыльцой. Мальчик осторожно на тонкой нити спускал эти дары леса старому веху, а тот складывал их в плетеные короба так, чтобы не помялись до времени сладкие плоды. И в конце дня они утаскивали весь собранный урожай в пещеру. Солнцедар, сидя в кроне дерева, не отказывал себе в удовольствии полакомиться этими замечательными ягодами. От их кисло-сладкой мякоти кружилась голова, и перехватывало дыхание. Груздь ругался на мальчика, отваживая его от приторного лакомства, опасаясь, что тот, объевшись коварными ягодами, впадет в сонливость и сорвется с ветки. Сам Груздь ягоды не ел. Зато выжимал из них сок, топча своими широченными стопами в каменном углублении, переливал его в глиняные сосуды и оставлял на всю озябь до ярилки и даже дольше.
Солнцедар узнал, что если плотно затыкать тряпицами такие сосуды, то сок пьяндареня вспенится и выбьет пробки. Искусство пьянодела заключалось в умении особым образом затыкать глиняные баклаги или деревянные кадки, наполненные соком пьяндареня, тогда к ярилке получалось ароматное пьянó. Пьяно можно было долго хранить в вечно студеных, даже в самые жаркие седмицы теплыни не прогревавшихся, закоулках пещеры. И Груздь, и его подруги-веханки любили пить пьяно, не могли без него жить, о чем впоследствии узнал Солнцедар. Караванщики охотно меняли на сосуды с пьяном всякую всячину, которую привозили из далеких земель.
Если же совсем не закрывать кадку, то сок ягод пьяндареня вскоре превращался в вонючее и ядовитое зелье. Язык только сунь – укусит тебя эта остро пахнущая желтая водица, потому и назвали её вехи укусусом. Груздь уверял, укусус – вещь хорошая, некоторые хвори излечивает, и главное, в нем грибы маринуют. Но Солнцедар этому не верил. Он предпочитал пить свежевыжатый из ягод пьяндареня сок. А это лакомство было доступно, к сожалению, лишь в первые календы листопади. Все менялось в лесу со временем, и само время необходимо было измерять.
В пещере Груздя имелись невиданные Солнцедаром ранее предметы, приспособленные для измерения времени. Самым простым измерителем была палка с насечками. Груздь в солнечную погоду втыкал какой-нибудь ровный сучок, а палку с насечками клал на землю рядом. Тень от сучка медленно и совершенно незаметно для глаз мальчика переползала от одной насечки к другой, ведь Дажь никогда не останавливается в своем вечном движении-коловороте. Вехи додумались, как уследить за этим богом, на которого невозможно даже и минулу глядеть – очи слепнут. От одной до другой насечки тень ползла ровно один част. Ночью или сидя в пещере, разумеется, часты таким способом измерить было нельзя. Но у Груздя имелось ещё более удивительное приспособление – круглый стеклянный сосуд с маленькой дырочкой внизу и широкой наверху. Кто и когда привез эту вещь ему, старый вех уже не помнил. Склянка досталась Груздю от отца в наследство. Если насыпать полностью до верхнего отверстия в этот сосуд сухой просеянный речной песок, то из нижнего отверстия потянется тонкий песчаный ручеек. Весь песок высыпался ровно за один част.
Нарочно Груздь с Солнцедаром проверяли точность этого волшебного сосуда в день второго равноденствия, когда теплынь сменяется листопадью. Ровно восемь раз засыпали они песок в этот сосуд, пока Дажь, взойдя на восходе, не скрылся за вершинами деревьев на закате. И восемь раз проделывал это Груздь ночью, хотя Солнцедар уснул, не дотерпев до окончания этого испытания.
Надоумил Груздь Солнцедара и как расстояния измерять. Дальняя даль измерялась лигами или верстами. Иной раз, ленился мальчик начинать какое-нибудь трудное дело, и Груздь, прищурившись, ободрял его:
– Смелее берись за дело, отроче, ведь и долгий путь в три-десять лиг начинается с первого шага!
В лиге умещалось сорок сороков шагов. Это казалось много. Солнцедар не сразу уразумел, как сосчитать и представить себе это количество. Или двадцать сороков саженей. Сажень измерить было проще. Следовало лишь широко развести руки, а ладони направить прямо перед собой. Между ладонями умещалась ровно одна сажень. Сажень Груздя оказывалась вдвое длиннее Солнцедаровой сажени. Сажень его младшей сестренки Лыбеди, как сообразил мальчик, должна была быть ещё короче, чем у Солнцедара. Эту загадочную и обидную неувязку Груздь устранял тем, что имел посох, длиной ровно в настоящую, а не детскую сажень.
Сажень делилась на пять локтей или два шага. В локте умещалось пять перстов или двадцать пять ноготков. А уж ноготок при необходимости можно было разделить на сорок волосков. Солнцедар спросил Груздя, чем можно измерить паутинку, ведь она тоньше волоса? И этот вопрос привел мудрого веха в замешательство.
– Один глупец задает столько вопросов, что десять ведунов не ответят, – проворчал леший, почесываясь и гримасничая. – Я уже и не вижу паутину, если паук не угнездился в ней. Очи ослабели. Зачем мне её измерять? Надобно сыскать такое, что тоньше самой паутины. Гадай, отроче, сам. Может, и я с тобой соглашусь, если Мать-Макошь тебя сему надоумит.
Укромный уголок леса, где обитал Груздь, хотя и соприкасался с рекой и заливными лугами на другом берегу Ускола, но был так удален от всех сколотских палисадов, что за всю теплынь ни один макошанин или степной сколот не повстречались Солнцедару. Даже голосов соплеменников он не слышал. А услышал бы, то обязан был схорониться, чтобы не узнал никто, где и с кем проводит седмицы теплыни юный княжич.
Так и прятались несколько лет вдвоем Груздь и Солнцедар в укромном месте, в пещере. Вех, потому что был совсем не похож на сколотов, мальчик, потому что был слишком похож на них.