Князь Солнцедар. 10.
Глава 5. Лесные уроки
С ярилки до листопади жил Солнцедар в пещере Груздя, учился, помогал старому веху по хозяйству. И подземное, и лесное, и речное хозяйства у веха были обширны и обильны, но от глаз прохожих людей, охотников и грибников, сокрыты. А на озябь отводил мальчика Груздь в отдаленный большой палисад, Козий Дол, и оставлял там в многодетной семье Путяты-бортника, своего тайного друга. Груздь ему находил пчелиные дупла, на том они и сдружились. Лесной отшельник к концу озяби приносил бортнику охапки беличьих и куньих шкурок, сушеные грибы, стопки тоненьких яворовых дощечек для писания на них рун и молвиц. Путята же дары леса обменивал на торжище у проезжих гостей, караванщиков или челночников, на всякую всячину, необходимую в лесу Груздю.
Жена этого Путяты, тетка Милица, как звали её все в том палисаде, косила глазом, но детей любила. Своих народила троих, а в один год лихой, двух сыновей её унесло гнилое поветрие Велесу на утеху. Осталась дочь Забавка. После того стала детей-сирот привечать в своей земляне тетка Милица, собирать несчастных и в других палисадах, поскольку не на что было жене Путяты-Бортника выменять детей у гостей-караванщиков. Деток же, сбежавших от караванщиков, – и такие бродили по торным тропам, – пока они не прибились к шайкам диких, выискивала и приводила к своему очажку, отогревала, подкармливала. Рыскать по лесам помогал ей Груздь. Поэтому явление в земляне Путяты-Медоноса ещё одного отрока, нарочно вычумазенного золой и с обритой головой, от злого глаза чтобы скрыть лик его истинный, никого в Козьем Доле не озаботило. Только мелкота Путятина оживилась: было шесть детских ртов, теперь и седьмой пожаловал, откуда – не знамо. Хватит ли припасов? Хватит! Где шестеро сыты и седьмой не отощает.
Груздь, в первый раз приведя по заснеженной тропке Солнцедара к земляне Путяты, вложил в руку тетке Милице кусочек среблы – сменять на пропитание и одежонку отроку, а Путяте подарил хорошую шапку из волчьей, морозу неподатливой, шкуры. Пусть остается отрок Озарь – так, условились вех и княжич, будет зваться Солнцедар на людях, храня до времени собственную тайну, – никому в тягость не будет. Путята лишь пожал плечами.
Только в первую озябь житья Солнцедара у детолюбивого бортника, раз, во время ужина, когда вся детвора хлебала ложицами вареную полбу с кусочками сала из общей плошки, грызла луковицы и пресные черные лепешки, хмурый Путята пробасил, обращаясь к Солнцедару:
– В палисад явились гридни из Мирно с розыском. Глаголили: у них княжич в лесу сгинул. Ещё в теплынь. Не ты ли?
– Не-а! Я – Озарь. Мамо и тату на Данубе жили, где невры свой палисад отстроили, – отбарабанил вытверженную легенду Солнцедар.
– А чего же ты из дома утек? – полюбопытствовала старшая девочка Забавка.
– Уволок их водяной в омут. А меня селяне караванщикам продали, да сбежал я в лес, и диду Груздь меня приютил.
– Добре, добре, отроче! – кивнул Путята. – Ныне и завтре в земляне хоронись. Гридни уйдут восвояси – нагуляешься.
– И вы, малые, никому про Озаря не баять! – добавила Милица, копошившаяся у очага, ребятишкам. – Слово – сребла, несловь – злато! Уразумели?
Дети дружно утвердительно закивали. Возражать старшим в этой семье было не принято, и всякие споры пресекались теткой Милицей не больными, но обидными шлепками или кручением уха строптивца.
В одну из средниц ярилки, когда уже опушились светло-зеленой листвой березы, а яблони, вишни и лесные ягодные кустарники изукрасились белыми цветочными покровами, приходил за Солнцедаром Груздь, и они удалялись в глухомань на все теплое время солнцеворота.
Начиналось учение, столь трудное, что в иной день Солнцедар, изнемогая, отчаивался и мечтал, как бы ему улизнуть от Груздя, жить в лесу одному в шалашике. Перед его мысленным взором вставал образ его беззлобного отца, озорных сестер, матушки, которая учила его загребать кашу ложицей, а мясо отрезать от копченой кабаньей ноги бронзовым лезвием, в рот же его пихать не перстами, как поступают дикие, а тем же лезвием неспешно прокалывать и в зубы укладывать. Воспоминания о родных, взывающих с небес к отмщению, всякий раз помогали ему пересиливать природную лень и усталость. Мальчик твердо помнил, что есть у него дело в будущем, которое неученому и неловкому не осилить.
В первое лето Груздь водил Солнцедара по чащам, болотам, лесным полянам и заставил выучить названия всех дерев, трав, кустов, птиц, зверей и прочих тварей, коих бесчисленное множество создал великий Род. Солнцедар изучил повадки больших и малых обитателей леса, различал следы, угадывал их намерения. Не всех, конечно, только главных, кто мог стать едой для человека или самого человека использовать в качестве своей еды.
Начинали урок, обычно, с дерев и трав. Груздь не уставал повторять Солнцедару, что жизнь его и его народа целиком зависит от этих зеленых друзей. Не говоря уже о жизни лесного народа – вехов.
– У сколотов все от дерева, – пояснял старый учитель мальчику. – Дерево вышивается на полотнах-рушниках. Это о жизни память. Чтобы народ не забывал, как в старину бедовали, пока полотна ткать не надоумила нас Макошь-Рукодельница. Каждое утро, вспрянув ото сна, мы омываем лицо свое водою. Вода есть символ очищения… Вытирая лицо свое о холст с изображением дерева, сколоты говорят о том, что не забыли тайну древних отцов утираться листвою, что они помнят, как скрывала листва богов и людей от злых сил природы. Окунаясь лицом в рушник, человек как бы хочет отпечатать на щеках хоть малую ветвь дерева, чтобы, подобно дереву, струить от ветвей-рук тень-добро.
В озябь же Солнцедар наблюдал, как угрюмый и немногословный Путята, если дети начинали обсуждать лесные тайны, оживлялся и разъяснял малолетнему собранию, что всему хорошему, что есть внутри сколотов и вокруг них, люди обязаны лесу. Лес дает людям, например, лозняк, из которого свивают люльку для новорожденного, лес – это и дрова, которые складывают в последний погребальный костер, провожая умершего соплеменника в незнаемый путь в небесный терем, где души предков и боги. Кто с лесом дружен, не пропадет! В лесу и пища, и ночлег, и удовольствия – все есть в лесу для макошанина, если не злобить лесную нежить. Так поучал Путята, который большую часть своей жизни провел в лесу, высматривая укромные жилища крылатых медоносов и обкрадывая этих опасных малюток.
В Мирно матушка и присматривающие за княжьими детками бабенки выучили княжича сызмальства различать породы деревьев, а теперь он узнал от Путяты и Груздя много нового. Вот, к примеру, явор с пятипалыми листьями, которые в листопадь краснеют, будто бабьи руки в проруби на морозе. Явор – символ существа, когда-то бывшего животным, скажем, человека. Умер человече – явором вновь родился. Не даром же тетка Милица, рыдая у костра, на котором возносились к небесам души умерших её отпрысков, причитала: «Ай, мои сыночки, мои ж вы яворочки!»
Явор был для сколотов источником магической защиты, любви и благополучия. Сколоты использовали явор при строительстве мостиков через бегущую воду. Ручей считался препятствием для темных Велесовых сил, а явор, растопырив сотни своих пятипалых ладоней, не позволял этим силам воспользоваться рукотворной переправой. Считалось, что явор приносит счастье, охраняет от молнии, поэтому его сажали возле княжеского терема, чтобы не дать ведьме проникнуть во двор. У землянок простолюдинов у входа втыкали ветки явора. И обязательно, чтобы отпугнуть злые силы, зеленую ветку явора-клена вешали над лежанкой.
Груздь не признавал волшебные и романтические качества явора, он был практик и предпочитал извлекать из всех красот природы ощутимую пользу. Груздь резко отрицал усвоенное Солнцедаром с малолетства предание, что кудесники могут человека заклясть в явор. Потому яворовые дрова нельзя в очаге сжигать – это тело человека, а в листья явора нельзя сыр оборачивать – заколдованный человек своей пятерней сыр сдавит и не отдаст. Растреплешь листья, а там – не сыр уже, а мышь дохлая.
Если бы яворы были заколдованными сколотами, опровергал легенду циничный вех, то они не размножались бы семенами с крылышками. Значит, явор, в лучшем случае, – заколдованная цапля. И делать с этой мягкой древесиной можно все, что не заповедано богами. Из явора нарезают дощечки для рунической записи вед и счетных памяток гостей, выстругивают и выдалбливают плошки и туески, ложицы, чарки и черпени, даже корыта. Зато кадки и бочки мастерят из дубовых и сосновых досок. Умельцы же могут из явора сделать гусли, на которых жилки-струны звенят человеческим голосом, а не скрипят по-птичьи, и Солнцедар сомневался, так ли уж верно утверждение Груздя на счет заколдованной цапли.
Старый леший, обстругивая тонким бронзовым тесалом яворовые дощечки для записи рун, напевал старинную песнь своего народа, которую Солнцедар, изучив язык вехов, перевел на сколотский примерно так:
Явор ты, мой явор, что за палисадом
Стонешь-бродишь в стылый и метельный день?
Я твой братец, явор, и с тобою рядом,
Голову седую преклоню на пень.
В озябь снег покроет пусть мои седины,
Голову хмельную мне остудит он.
Приходи же, явор, на мои помины,
Пожелать бродяге сладкий вечный сон.
Помаши мне, явор, лапой пятипалой,
Чтобы в терем к богу без хлопот попал я.
Явором я стану там, за небосклоном,
Только не озябшим, а вовсю зеленым!
Полезным деревом был и колючий яловец или мозжуха, вечнозеленый любитель солнечных склонов бесплодных гор. Его колючки защищали людей от лесной нежити, а из мягких шишечек получался ароматный взвар. Из яловца сделана лестница на небеса, по которой бредут умершие к богам. На своих дворах у землянок сколоты яловец выкорчевывали. Иначе кто-нибудь да умрет в этом жилище. Но в сузаботу для отпугивания зловещих детей Велеса воскуривали в очагах ветки и хвою яловца.
В хлева и лошадиные стойла приносили ветки этого растения для защиты от порчи, сглаза, укусов змей, всяческих хвороб и падежа скота.
Незамужние макошанки нанизывали спелые шишечки яловца на нитку и приговаривали имя своего возлюбленного. Как узрит тот парень эти бусы на шейке девицы, так и поцелует её в ланиты, шею, плечико и ниже. И мужчинам помогал яловец в любви. Стоило распарить колючие ветки в кипятке и похлестать себя этим веником по ослабшим местам, как возвращалась сила к мужчине, и он восстанавливал способность усладить самую требовательную дролю.
Груздь рассказал Солнцедару, что в давние времена, ещё до долгой озяби, вехи всегда прятались от Перуновых огненных дротиков-блискавиц именно под яловцом. Небесный огонь не мог сладить с этим неказистым кустом. Тетка Милица любила рассказывать детям разные примечательные случаи из жизни властителей давно минувших лет. Девочкам особенно нравилась повесть о злоключениях скаредной княгини Завы, которую прокляли боги за её жадность и сладострастие. Всех витязей в своем палисаде перецеловала эта Зава, и лишь один молодой кудесник не пожелал разделить ложе со сладострастной и ненасытной владычицей.
И вот этот добропорядочный ведун восстал против нечестивицы, но боги медлили прийти ему на подмогу. Зава же велела гридням зарубить строптивого ведуна. Ведун укрылся в зарослях яловца, и Мать-Макошь сокрыла его от глаз гридней. «Лежебоки и увальни! – заругалась на воинов сварливая Зава. – Дайте мне топорик потяжелее. Я сама отыщу лицемерного ведуна, который досадил мне своим целомудрием хуже колючей мозжухи под моим седалищем». Но, как только Зава, изодрав рубаху, все же проникла в заросли яловца, узрела ведуна и уже готовилась ощутить острый вкус мщения, соленую кровь недруга на своих губах, ведун произнес спасительные веды. Разверзлась земля, и оттуда выкарабкался мамут. Зверь топнул ногой, и от вредной Завы осталось лишь красное пятно. А премудрому ведуну, изголодавшемуся, пока скрывался от расправы среди несъедобных ягод мозжухи, этот мамут, прежде чем улететь на небо, оставил ржаную лепешку размером с собственное саженное ухо. Мораль же этой повести повышала самооценку девочек: будь честной перед богами и родителями, уважай ведунов, держи себя в чистоте, и тогда не мамут тебя затопчет, а будет лишь любимый муж обнимать, а топтать станут разве что собственные малые детушки розовыми пяточками, первый раз вставая на ножки у тебя на пузике.
Хорошим растением считался у сколотов дуб, древо богов. Все идолы сколотов были вырезаны из дубовых колод, стены палисадов возводили из дубовых бревен. Дуб растет долго, набирает толщину за двести лет в два-три обхвата. Потом дуплится, загнивает, но ещё сто лет простоит, населенный пчелами или шершнями, белками, или ядовитыми гадюками, или какой-нибудь – спаси Симарг! – лесной нежитью. Все зависит от того, высоко дупло или низко, на полдень отверзилось или на полночь. И желуди, что дуб сбрасывает в календы листопади, очень полезны в хозяйстве. Малыши мастерят из желудей бирюльки, зверей и человечков – в долгие озябные вечера забавляться. Свиньи набирают жир, хрустя желудями, а бабы-макошанки жарят желуди, затем толкут их в ступах и готовят черный горький взвар. Хорошо таким взваром бодрить их осоловелых с похмелья мужей.
Дуб – знак твердости, мощи, мужской силы. Древки копий, боевые посохи, топорища боевых топоров и палицы мастерят сколоты из дуба. Если заготовки опустить в реку поглубже, чтобы илом затянулись, то через сорок, а ещё лучше через три-сорок лет, древесина пропитается растворенными в воде соками камней, почернеет и приобретет прочность кремня, сохранив упругость дубового листа. Не запамятовать только, где дуб морить поместили! И соседним племенам это место тоже не открывать!
Дубовые дрова использовали для самых торжественных погребальных костров. Верили сколоты, что сожжение павших в бою героев или своим природным порядком угасших вождей именно на дубовом пламени быстрее доставит души умерших с дымом и искрами на небо в чертоги Перуна. Даже загадка была у сколотов: «На горе-горушке на дубу – старушка. Мимо дуба того не пройти, не проехать ни князю, ни княгине, ни гостю, ни пахарю, ни красной девице, ни доброму молодцу». Загадкой этой баловались озорные юноши, чужих дедов образом смерти стращая.
Ведали сколоты, как смерть от своего палисада отводить. Издревле блюли обычай на запустелых полях высаживать дубы. Ведь что творилось в лесах, когда Мать-Макошь надоумила своих детушек, как надобно землю лелеять? Зимой вырубали делянки под пашню. Как снег сойдет, жгли подсохшие древесные завалы, сучья, кустарники, присматривая за тем, чтобы огонь на нетронутый лес не перекинулся. Сгорит все до золы, сразу пахоту начинай! Верх земли прогрет до травяных корней, орало легко её подрезает, перевертывает, пережевывает. Волам тащить орало нетрудно. Только копыта по золе скользят. В такую пашню можно овес, полбу или рожь засеять, бороной-суковаткой сразу же от воронья заровнять. И жди урожай да радуйся: ни тебе сорняков, ни мышей-воровок. Все вредное выгорело!
И на другую ярилку можно зерновые засеять, а на третье лето брюкву-репу взрастить на этом поле или горох, потом опять зерновые или лен-коноплю ради волокон в ткачестве потребных. А уж через пять лет захватывают поле малорослые враги хлеборобов: медведка остролапая, белый червь, мыши и мотыльки-репницы, прожорливые многоногие личинки которых скашивают нежные побеги овощей без медного серпа, без каменного скоблила, быстрее людей и без остатка. А ведь за неурожаем и голодная смерть явится…
Вот тогда-то приходят на истощенную делянку князь с ведуном, гридни и всякие уважаемые сколоты со всего палисада и укореняют побеги дубов, в последние иды озяби нарочно пророщенные из желудей, которые закляли богам в княжеском тереме, избах и землянах. Уйдут к богам князь и прочие дуболюбы, а дети их и внуки резвятся в новоявленной лику Дажьбога дубраве! Любо-дорого взирать, как роща набирает силу и копит свои богатства, которые, как придет пора, опять заберут себе сколоты.
И даже маленькие, невзрачные деревца научил любить Солнцедара мудрый вех. Например, рябина. Цветы её пахнут сильно, но противно. Ягоды, как кровь красны, но горьки. Вроде бесполезное древо, а рубить его в костер не торопись. Ветки рябины для дудочек годны. И вообще древо это волшебное, ведь по её стволам, как наступит листопадь, змеи и ящерицы на небо ползут зимовать в Ирий-сад. Рябины порубишь, вот змеи-то к озяби озлятся, коль не найдут привычной дороги на небеса, и к тебе в земляну ночью со зловещим свистом и шипом нагрянут, в детские люльки погреться наползут!
Была в лесу и такая поросль, которую даже к живому Груздь, любитель все и всех сравнивать и расставлять по порядку, причислить затруднялся. Это – грибы. Вроде бы растут из земли, как трава, но листьев зеленых не имеют. И корешков у них нет! Боли, как звери и птицы, не чувствуют. Зачем их Род-Чудодей придумал, уразуметь трудно. Среди грибов было много съедобных. Груздь питался ими, свежими и сушеными, и в пьяндаренном укусусе вытомленными. Иногда грибы варили, чаще – сушили на льняных нитях. Связки сушеных грибов охотно брали проезжие гости по пути в полуденные земли.
Отравные снадобья готовили ведуны из грибов и бодрящие напитки тоже намешивали, толча в молоке красные с белым бисером зонты болотных огневиков или грибов-пестрянок. Глотни такого молока, пламенем обжигающего всю утробу, и никакой враг тебя не устрашит. Могут привидеться после болотного огневика разные чудеса и девы, красоты несказанной. Обними их покрепче, усладись ароматом их пышных волос, как будто последний раз вдыхаешь утреннюю свежесть, внемли причудливому их пению, осязай озорные ласки… А очнешься – в болотной жиже лицом погряз, корягу обхватив. И как ещё не утоп, никто не поймет, хоть всю седмицу гадай!
– Откуда взялись эти грибы? – то и дело спрашивал своего лесного наставника Солнцедар.
– Я убежден, – отвечал Груздь, – что грибы не Род создал. Они же ни на что не похожи! Неподобные это существа, не природные. Значит, ни по чьему подобию они не созданы, и правы те наши мудрые старейшины, которые предполагают, что грибы – это Праматери-Макоши плевки.
– А почто же Макошь вдруг так расплевалась?
– Чуть постарше станешь, отроче, поймешь, «почто», – усмехался Груздь. – А пока так тебе объясню. Коварный Велес, отец злых племен, ликом темных, нуждался в жене. Сам-то он как бы один детей своих, чудовищ подземных и кикимор болотных, нарожал? Детей рожать только баба способна. Но никаких баб в те давние времена начала мира нигде ещё не было. Вот Велес и придумал, как заманить Макошь в дубовую рощу. Он сделал дудочку, звуки которой были так нежны, что ни одна дева не удержалась бы, чтобы не полюбопытствовать, кто это так чудно играет. Была ночь, но Дидила обнималась с Дажьбогом за закатным краем неба и забыла о своем предназначении охранять покой небесных и земных жителей, осветлять просторы земли и неба. А тьма – помощница Велеса. Тьма ведь его и выродила на страх богам и людям.
– А что же Перун? Как же Род допустил Велесову хитрость? Ведь и Род, и Перун - мужья Макоши! – недоумевал и сердился Солнцедар. – Мужья жен должны защищать.
– Род уже не был мужем Макоши. А Перун спал. И боги спят, отроче, особенно, если Велес заклятье в мир запустит.
– Я никак не уразумею, кто отец Велеса. Мать его – первобытная Тьма. А отец? Неужели тоже Род?
– Никогда такого даже не думай, отроче! – вскричал Груздь. – За сей вопрос в любом палисаде ведун потребует, чтобы гридни высекли тебя пеньковыми плетьми. Велес, заруби себе на носу, сам из Тьмы зародился. Из ничего. Как и все вредоносное: черви в гниющем мясе, плесень на сырой ржаной лепешке! Как хворь в нашем теле! А вот слуг себе он из ничего сделать не умел. Он ведь не так силен, как Род-Миротворец.
– А ты, диду Груздь, такую дудочку можешь смастерить?
– Такую, как у Велеса, не могу. В наших землях дерева, для того потребные, не растут. Но вообще я дудочки хорошо мастерю. И тебя, отроче, научу. Хотя не княжье это дело – в дудку дудеть! На то скоморохи уподоблены.
– Значит, и грибы – Велеса нам дар?
– Дар Велеса – злые люди, которых Макошь родила не по доброй воле. Грибы – Макоши плевки. Очень уж богиня обозлилась на Велеса. Ведь как только она вошла в дубовую рощу, чтобы найти источник волшебной музыки, Велес обнял её сзади. Макошь не поняла, что с ней происходит. Она постоянно вила кудель людских судеб. Руки её были заняты. Увидеть, кто её обнял, было невозможно в кромешной ночной тьме. Богиня не догадалась, что таким способом, зло использует её лоно для богопротивного дела. Шло время, и Макошь поняла, что, как ни старается, не может двинуться и вырваться из объятий чудовищного Велеса. Однако, чары волшебной музыки к утру ослабли, а при первых отблесках зари обессилел и неуемный во тьме Велес. Тьма лишь давала ему силу с Макошью совладать. Тогда Макошь высвободилась, повернулась и, узрев своего обидчика, обвившего её своим змеиным телом и всю ночь её целовавшего, вознегодовала. Горьки стали ей распухшие от поцелуев губы, и Макошь начала плеваться, чтобы окончательно исцелиться от злодейского наваждения. Там, где плевки Макоши падали на землю, вырастали грибы.
Сильно огорчилась Макошь и от стыда зарумянилась. Потому теперь утром небо всегда розового цвета. Опасаясь своего мужа, Перуна-Громосланца, Макошь скрылась в полуденные земли, где народила Велесовы племена злых людей, темных ликом, диких и неукротимых.
– Некрасивая история, – заметил Солнцедар. – Выходит, грибы появились в нашем мире после сколотов, но раньше, чем племена в полуденных странах?
– Да, – кивнул Груздь. – Так старики мне баяли. Если сможешь объяснить по-другому, как грибы народились, мы это обсудим. Но учти, Солнцедаре, что повадки у грибов хитрые, подлые. Плевки они и есть. Вехи бают, что грибы умеют превращаться в жаб и рождать червей. Могут и говорить с людьми. Грибы способны заманить человека далеко в лес, а человек, услыхавший голос грибов и ушедший за ними, никогда не возвращается. В каждом лесу можно встретить грибы, растущие кольцами. Это – ведьмины кольца – слюни, стекавшие с губ обманутой Макоши.
В первое лето до самой озяби прожил Солнцедар в пещере старого веха, и тот многому научил мальчика и о растениях, и о животных, чего не ведали среди сколотов даже ведуны. Взять, к примеру, волка. Груздь называл его по-старинному хортом. Хорт на пса похож, но по своему характеру полная противоположность псу. Главное отличие – хорт любит свободу. Пес в хозяине нужду имеет. Посади серого овцереза на крепкую цепь, он зубы обломает, медные кольца грызючи, потом издохнет, хоть корми его козлятиной, пои брагой. Неволя – хорту смерть.
В землях невров, поучал Груздь, в закатной стороне, есть большой палисад, Хортин называется. На воротах и на башнях частокола оскаленные хорты намалеваны красным суриком. Хорт – защитник того племени, невров, им он внушает страх и уважение. Хотя и не так отважен он, в одиночку на охоту не выходит, предпочитает слабую или больную дичь. Но без нужды не убивает, в сытое лето практически не опасен. Невры такое заклятие прознали, что на несколько дней в теплынь превращаются в волков. Для этого втыкают в дубовый пень нож, накидывают на свои плечи волчью шкуру, и – бегают хортом, пока нож остается на месте.
– А ты, диду Груздь, не боишься волчьего заклятья, когда бороду себе из волчьих хвостов на ланиты прилаживаешь? Вдруг кто тебя в тот част заклянет? Хортом поневоле обернуться, верно, не очень весело? – озабоченно спрашивал Солнцедар.
– К вехам заклятья сколотов или невров не липнут! – отмахивался Груздь, посмеиваясь.
Если выведать это заклятие, то и тебе волк братом станет, проводником по заколдованному лесу. Только надо хорту за эту услугу отдать козу или овцу. «Взявши – отдай сполна. Хорт слов сих боится паче стрелы охотника», – любил повторять Груздь.
Вообще-то волк это Дидилин зверь: поет он песни в морозные ночи, на лик Дидилы глядючи, и ведает путь в страну мертвых, на небеса или под землю. Услышишь вой волчий – дурной знак тебе. Хорошо, что в ближних к Мирно лесах волки не селились, медведя они боялись, или, может быть, как осознал теперь княжич, волки боялись заклинаний старого веха. Солнцедар в детстве видел лишь волчьи шкуры, которые привозили гости или родственники из отдаленных палисадов.
Зато в березовых рощах и дубравах вблизи пещеры Груздя водилось несметное количество зайцев. Вех называл их косыми или яровиками, потому что эти звери ярилку любят, веселятся они в начале солнцеворота, размножаются, что твоя саранча. О саранче, как о чем-то многочисленном, Солнцедар имел смутное представление. Он иногда ловил крупных кузнечиков, которыми лакомилась дочь Груздя. Но старый вех рассказал отроку, что в землях восходных эти существа с колючими лапками и длинными усами сбиваются в стаи, подобные грозовым тучам, и пожирают все на своем пути. Племена в тех краях крепко запомнили: саранча и голод – братья неразлучные.
Заяц же, особенно молодой, в отличие от легендарной саранчи, сам служит пищей многим обитателям леса: рыси, лисе, кунице, совам ночью, ястребам и орлам днем. Заячьи лапки дарят молодым супругам, чтобы деток у них побольше народилось. Груздь, обучая Солнцедара счету, любил ставить плодовитого зайца в основу задачи. Получалось, что за десять лет пара зайцев столько народит зайчат, а те тоже начнут размножаться, и так далее, да ещё если их хищники резать перестанут, то зайцы всю землю заполонят до самого кругозора.
Заяц хитер и этим спасает себе жизнь, противостоя грозной, но не очень разумной силе прочих животных. Лишь в ярилкины календы заяц теряет осторожность и легко попадает в лапы хищников. Смерды бают, что заяц труслив. Кривда это. Заяц храбр, только повадка у него всегда убегать. Если же схватит его хищник, то ратится с ним заяц, как настоящий витязь, может и лису поранить мощными задними лапами.
Сколоты посвятили зайца Перуну-Громосланцу за то, что этот суетливый зверь, аки блискавица, сигает в кусты. Люди верили, что, подобно Перуну, преследующему трусливые молнии-блискавицы, разбросанные им в грозу, которые спешат укрыться от его гнева в темные тучи, охотники должны загонять зайцев и белок, во славу могучего божества.
Кто заметит, что заяц ему тропу перебежал, тому за внимание и зоркость Макошь-Судьбопрядица предуготовит счастье. Только надо приговор вымолвить: «Нам путь да дорога, тебе – меду колода». А иначе приключится беда. Заяц-яровик спящих лихо и халепу будит своими прыгами-скоками.
– Диду Груздь, – уточнял Солнцедар, – зачем зайцу мед? Мед медведю люб, мухам да человеку. Яровик мед не ест же!
– Я много об этом думал, отроче! И сомнение, знамо дело, закралось, – морщил свой низкий лоб леший. – Деды баяли, что в стародавние лета яровик только мед и ел. И уши у него были короткие, как у мышки, а хвост длинный и пушисты, как у лисички. Однажды заяц нашел большую колоду с пчелиным гнездом, прогнал пчел особым заклятием и стал мед вкушать. И забрался он весь целиком в дупло, ведь лапы у него короткие, до дна сот не дотянешься. А обратно вылезти косой уже не смог, так раздулась его утроба от съеденной сладости. Тут к колоде её хозяин пожаловал – сам косматый, княже лесной! Осерчал медведь на зайца, на татьбе им словленного, стал ему уши крутить больно. Вытянул медведь косому уши так, что длиннее стали они, чем сам яровик, хвост оборвал, остался лишь пушистый кулачок, да и зашвырнул незадачливого сладкоежку в крапиву. С тех пор у зайцев уши длинные, хвост короткий, едят они только траву, про мед забыли, и прячутся ото всех в крапиве. Так-то бают. Но я в это не верю.
– Я тоже, – согласился Солнцедар. – И, мнится мне, заклинание зайцу о счастье не благодарствие, а глумление, о сраме заячьем памятка.
На вторую теплынь в пещере веха пришлось для Солнцедара самое трудное учение. Основным правилом веха в учебе были постепенность и постоянство. Как это выглядит для ученика, княжич понял, когда Груздь однажды утром протянул ему два пустых холщовых мешка с длинными веревочными ручками-петлями.
– Будешь журавлика представлять, отроче, – велел Груздь. – Начнем силу твою на волю выпускать.
Леший велел мальчику сорок раз поднять и опустить эти тряпицы на вытянутых руках, что Солнцедар запросто и со смехом выполнил. Потом до самого обеда мальчик и вех упражнялись во владении луком, боевым посохом, метательными копьями-сулицами, а также вех обучал княжича приемам рукопашного боя, особенностям борьбы, придуманной разными народами.
На следующее утро вех снова подал Солцедару мешки для упражнения, но перед этим Груздь всыпал в них по горсти речного песка. Ежедневно леший прибавлял всего лишь по горсточке песка в каждый. Мешки тяжелели, и мальчику вскоре пришлось напрягать все свои силы, чтобы «представить журавлика». К листопади мешки так погрузнели, что мальчик не мог уже поднять их сорок раз. Тогда вех прекратил добавлять песок, но приказал, чтобы «журавлик» махал крылышками до изнеможения утром, после обеда и после захода солнца.
В последнее лето учения, когда Солнцедар, уже выросший и возмужавший, готовился вернуться в Мирно и заявить о своем княжеском праве, вех придумал для юноши новый способ закалки. Солнцедар обнаружил в загоне рядом с пещерой двух маленьких кабанят, которых Груздь раздобыл где-то в лесу. Вех объяснил, что их мамашу умертвили охотники. Может быть, леший убил её и сам, только не желал огорчать своего воспитанника жестокими подробностями, ведь вехи могли насыщаться только мясом, а в иды озяби мяса в лесу было мало, звери бродили тощие, пугливые, и запасы сушеной плоти в пещере веха к тому времени заканчивались. Груздь велел Солнцедару каждый день обегать холм, а это был путь неблизкий, лига с лишком, при этом нести на плечах кабанят.
Солнцедар понял, что вновь ему предстоит сопротивляться «постоянству и постепенности», обороть природу, обогнав рост лесных свинок. Полосатые поросята поначалу капризничали, не хотели помогать юноше в его упражнениях, визжали и брыкались, даже пытались укусить бегуна за персты. Но через некоторое время смирились с неизбежностью и даже привыкли к ежедневной тряске. Вех кормил кабанят подгнившими желудями, сохранившимися ещё с прошлых лет, и старым разваренным зерном, несколько мешков которого заранее притащил в свою пещеру, выменяв в одном из палисадов. Видимо, заранее думал о том, как будет Солнцедар таскать кабанят, которые отъедались и довольно быстро тяжелели. К листопади кабанята превратились в молодых кабана и кабаниху, а плечи и ноги Солнцедара налились нечеловеческой силой. Словно бы мощь диких животных невидимыми струями перетекла в тело юного витязя.
Кабанов выпустили в лес, но животные, привыкшие столоваться в загоне, долгое время слонялись вокруг оврага, хрюкали и не желали удаляться в чащу.
– К озяби не унесут свои копыта в чащобу, так и съем их, – пригрозил Груздь, – или отведу в какой-нибудь палисад и сменяю на рогожи. Мне же в пещере скотину кормить нечем.