Князь Солнцедар. 13.
Глава 7. Озарь – божий дар
На дворе светает, а в земляне темень и смрад - очаг догорел, и угли источают удушье. Обитатели ворочаются. Уже никак невозможно спать, но и просыпаться, кажется, нет никакой причины. И так начинаются дни всю озябь, пока снег совсем не сойдет.
– Эй-го, Бычило, бери свои постыпулы, айда в лес по дрова, подсобишь! – сказал как-то морозным утром Путята, накидывая на свои широкие плечи тулуп, кряхтя, нашаривая под лежанкой зимние поршни – из козьих шкур мехом внутрь теплую обувку.
– Что все Бычило да Бычило? – заныл старший приемный сын бортника, длинноногий и сутулый. – Зябко сегодня, заледенеем. Пусть Озарько идет. Его черед собить.
– Очи-то протри, лентяй, – вмешалась тетка Милица. – Неможется Озарьку. Огневица у него. Пущай в земляне побудет покудова недужен. Недужен – в труде не нужен! Хворь его пройдет – он свое отработает.
– А на что же дрова, когда у Озарька в мешке полно дощечек? – не сдавался Бычило. – Спалить эти дощечки в очаге! На седмицу, поди ж ты, хватит!
Бычилу всегда злило то, что Озарь, мальчонка сообразительный, что-то понимает в начертанных на желтых дощечках чёрных значках и даже пересказывает содержание этих непонятных, похожих на червячков, значков сёстрам и соседским ребятишкам. Ни отец, ни мать не понимали грамоту, а Бычило ленился запоминать эти Велесу угодные письмена.
– Дурье твое чело! То ж дощечки яворовые. Явор жечь заповедано. Не можно это людям, – тихо сказал Путята, и уже грознее добавил:
– Уши давно не кручены? А, Бычило? Гляди-гляди, дождесся у меня! – И в глубину земляны бросил своей жене. – Озарьку дай взвар смородиновый с медом. К закату вернемся. Каши с салом свари. Должно, оголодаем мы с Бычилком, хворост собираючи. Хотя не зябко сегодня. Оттеплело, слава Макоши.
Делать нечего. Бычило поплелся к выходу. Проходя мимо лежанки, где в овечьи шкуры кутался простывший мальчик, глянул на Солнцедара по-волчьи, буркнул: «Озарь – козий дар!». У порога подобрал постыпулы – пару толстых изогнутых ложицами прутьев, переплетенных более тонкими ветками и пенькой. Привяжешь такие пособления к валенкам – и в сугробе не утонут ноги. По рыхлому ли снегу, по насту ли, на постыпулах пройдешь везде. Полезная это вещь для снежных седмиц озяби. Да и в теплынь иной раз на моховые болота по ягоды без постыпулов не суйся!
В земляне Путяты жили несколько детей. Когда родители уходили, власть имели старшие: своя дочь Забавка, рослая, веселая, скоро и замуж отдавать, и её сверстник Бычило, первый, кого взяли из чужих краев-земель в приемные. Это случилось вскоре после того, как родных сыновей Путяты черная хворь отправила к Перуну на небо или – не дай Симарг! – в подземные чертоги Велеса. Пожалел Путята свою косоглазую, но добрую душой жену Милицу: уж очень она убивалась по безвременно умершим своим сыночкам-яворочкам. Как отгорели долгие погребальные костры, ведь многих в ту пору унесла эта злая хворь в иные миры к богам, у проезжих гостей приметил он мальчонку. Оказался сирота из земель, что за Славутичем. Поначалу дичился малóй, хортом щерился, чуть что, молотил всех и взрослых, и малышей соседских своими острыми кулачками. А ручонки ему стиснут, так он головенкой бодался и пребольно. За то и прозвали его Бычило. После речь сколотскую внял и утихомирился, первым помощником отцу стал, хотя и с ленцой.
Забавка и Бычило были постарше Солнцедара. Другая приемная дочь, Тёша, конопатая, рыжеволосая, стриженая коротко, как одуванчик в средницы ярилки, была Солнцедара помладше. И ещё два совсем маленьких мальчонки, по-видимому, сверстники, были выменяны на бочонок хмельного меду опять-таки у гостей в прошлом году. Малолетки, Агний и Бахарь, так они сами себя повеличали, были из палисада, расположенного в верховьях Ускола, и хорошо говорили по-сколотски. Их отец-рыбак утонул, мать же какая-то хворь умертвила.
И ещё один был мальчик, однолеток Солнцедара, чернобровый Коряпа, по прозванию Тетеря, потому что почти ничего не слышал, как тетерев на токовище. Оттого и говорил плохо, грубо и отрывисто, словно старый ворон каркает, а не ребятенок лепечет, изъяснялся жестами. Но руки у него были умелые, пальцы искусные. Коряпа плел лапти, пожалуй, ловчее, чем даже Бычило. А Бычило прослыл в Козьем Доле непревзойденным лаптевязом. Даже взрослые мужики не могли превзойти Бычило в искусстве создавать обувь из ивового лыка и конопляной пеньки, из плотной рогожи и кусков звериной шкуры, кабаньей или бычачьей от зубров. Коряпа же умел тачать обувку из мягких кроличьих шкурок, из овчины. Почти все девушки в Козьем Доле мечтали примерить невесомые заячьи поршни, которые стачал Тетеря льняными нитями, продетыми в бронзовую или костяную иголку, да ещё и прижег к ним неотрывной смолой деревянные подпятнички, выкрашенные водостойкой киноварью или охрой. Как и когда прибился к семейству Путяты-бортника глухой мальчуган, где остались его семейные корни, все уже позабыли. Волосы его были прямы и черны, глаза с раскосинкой, нос поплоще, чем у сколотов, ликом страхолюден, а в целом парень он был неплохой.
Про свой недуг баял Коряпа, что сызмальства разбирал он сколотскую речь вместе с языками степных племен и слышал хорошо, но напугали его степные хорты, растерзавшие и мать, и других детей, когда кочевали они в недоброе время по степи, тогда-то и оглох малыш. Мужчины той страшной ночью угнали далеко коней и овец на новое пастбище, и голодные хорты, давно кружившие вокруг их обтянутых кожами шалашей и скотных загонов, обозлились, обнаружив, что ни коня, ни овцу зарезать не удастся. Но ведь и псов почти не осталось в стойбище, и хорты напали на людей, оставшихся без мужской защиты и без клыкастых четвероногих сторожей. Вернувшись, отец и другие мужчины-родственники погоревали, собрали уцелевших женщин и детей и ушли, а Коряпу, оглохшего и одуревшего, отец посчитал обузой, оставил в степи в дар богам, где его, полумертвого от голода, осиротевшего, и подобрали какие-то гости-караванщики.
В этой компании трудолюбивых детей-ремесленников Озарь поначалу казался белой вороной. Кроме пары рубашонок в его заплечном мешочке были лишь тонкие дощечки, чистые и испещренные непонятными для жителей Козьего Дола значками, да несколько приспособлений, чтобы на этих дощечках выцарапывать новые знаки – черты и резы. Очевидной пользы эта поклажа не имела. Сам же Озарь представлялся ребятне нахлебником. Странными казались ухватки и поступки нового обитателя земляны Путяты-бортника.
Прежде всех невзлюбил Озаря Бычило. Он был вредным насмешливым парнем, придумывал всякие жестокие шутки, чтобы скоротать время в земляне долгими вечерами озяби. Бывало, на курносый носик спящей Тёши положит Бычило какую-нибудь зловонную тряпицу навроде портянки из зимнего отцова поршня. Девчонки, известно, к смраду нетерпимы. Теша начнет задыхаться, проснется, вскочит от неожиданности, заголосит, заплачет – Бычиле весело. Он называл это «потешиться». Мать ему - уши драть за такую потеху, а озорнику – все нипочем.
Учнет Забавка красоту наводить, любоваться на свое отражение в воде, волосы расчесывать, склонится над кадкой при свете лучины, а Бычило ей под подол мышь запустит или за ворот сунет черного остролапого сверчка. Кто же обрадуется, коль по ноге твоей карабкается тварь неизвестная, или спину царапает маленький прислужник Велеса! Вскрикнет Забавка от испуга, завертится, рубаху поддернет или с плеч сбросит, заголит лопатки с подмышками или стройные долгие бедра – Бычиле радость. И малышня подхихикивает. Забавка – девка гордая – за такие шутки наотмашь хлестанет названного братца в рыло его, а тому, опять же, не обидно. Размажет кровавую соплю по щеке, сплюнет розовым и щерит свои редкие желтые зубы, радуется, что сестра на него внимание обратила. Он называл это «позабавиться».
В теплынь по-другому развлекался Бычило. Озарь не видел сам, ведь он в лесу жил, - дети баяли. Как-то раз Бычило поймал в зерновом овине двух крыс, замотал в тряпицы, велел малышам подержать, а сам связал хвосты несчастных грызунов. Потом отпустил их на дороге. Животные рванулись в разные стороны, а разбежаться-то не могут: хвостами слиплись. Закрутились на месте, разъярились, принялись грызться, кататься и кувыркаться на ровной земле. Бычило доволен, соседская малышня хохочет. Девчонки только презрительно носики морщат, но глядят неотрывно, как зверьки друг дружку кровавят. Свирепую эту игру Тетеря-Коряпа прервал. Он острым кремешком перерезал веревку. Крысы, почувствовав свободу, драться перестали, в кусты сиганули. Бычило не любил, когда ему мешают веселиться, дал Коряпе затрещину в ухо. Ухо распухло, но Коряпе оно без надобности, если он – Тетеря!
Раз в озябное утро Путята с Милицей ушли по какой-то надобности к соседям. Бычило только этого и ждал. Он недавно придумал новую шутку. В скотном загоне жили козлята с козой, совсем ещё маленькие, сосунки.
– Эй-го! – по-отцовски скомандовал Бычило. – Зри, малышня, как козленок пляшет под мою дудку.
Дети обступили старшего брата, даже Забавка перестала заплетать свои длинные, почти до пят, светло русые волосы в одну не девичью уже, а бабью толстую косу. Бычило вытащил из загородки козленка, поставил его посреди земляны и дунул в свою свистульку. Леший Груздь в ту листопадь каждому сынку Путяты подарил по звонкой дудочке, а девочкам – по резному деревянному сундучку: рукоделье, иглы, нитки хранить.
Козленок стоял недвижно, широко расставив свои слабые ещё копытца. В загоне тревожно заблеяла его мать. Козленок ответил ей жалобным меканьем.
– Я тебе велел не петь, а плясать, – сделал Бычило замечание козленку. – Я тебя сейчас научу плясать.
Все с любопытством смотрели, что придумал Бычило, а тот вынул пучок заранее припасенной льняной пряжи и вставил по кисточке в передние раздвоенные копытца козленка. Потом затейник извлек из очага красные угольки, схватил один тряпочкой, дунул и приложил его к пряже под ногами козленка… Тот ещё пуще напугался, поскольку пряжа затлела и задымилась, встрепенулся и поскакал, громко блея и потешно дрыгая своими тонкими ножонками.
– Вот так бы сразу! – развеселился Бычило. – Это по-нашему: плясать добровольно и с песнями!
– Не мучай ягня, лиходей! – вступилась за козленка Забава.
– Ему же больно! – закричала Тёша.
– Тихо вы, безглуздые! А то и вам патлы подпалю! – огрызнулся Бычило.
Солнцедар кинулся к козленку и, схватив за копытца, своими ладонями загасил пряжу. Поднял козленка и отнес в загородку к его тревожно блеющей и мечущейся мамаше.
– Хоть один не с мозгами набекрень! – облегченно вздохнула Забава.
– Он не знает, что ему положена награда, – усмехнулся Бычило, когда Солнцедар вернулся к детям. И злой затейник, ударив Солнцедара в лицо, воскликнул:
– Озарь – Козий дар!
Ребятня захихикала. Известно ведь, что козы свои дары из-под хвоста сыплют. Солнцедар поднялся с пола. Щека горела и ныла. Прежде княжича никто не смел ударить. Жестокость Бычилы ошеломила его, но лишь на миг, пока он падал на земляной пол. Солнцедар вспомнил народную мудрость: за одного битого двух небитых дают. Приободрился. Ещё в памяти возникли поучения Груздя: ни на кого не нападай, и никому не уступай! А как не уступить, если Бычило на голову выше, старше и крепче?
– Что ты хочешь? – тихо спросил Солнцедар забияку.
– Чаво-сь? Я хочу, чтобы не путал ты мои дела, Озарь–Козий дар, – наклонившись к мальчику, прошипел Бычило, – чтобы не зыркал на Забавку, когда я вздумаю позабавиться, и не пособлял Тёше, когда я вздумаю потешиться! Сестры мои для тебя, приблудный лесовик, заповеданы. Не брат ты им, а нам всем и не друг, а так, временный, ни сё ни то!
– Я это знаю, – ещё тише ответил Солнцедар. – Не стану тебе мешать. Но и ты, Бычило, обещай, что не будешь обижать тех, кто тебя слабее. Помни: кто нынче слаб, завтра тебя за нос цап!
Девочки засмеялись, а Бычило весь покраснел от гнева, и неизвестно, как бы все закончилось для княжича, хорошо, коль разбитым носом и синяками на боках, если бы в тот миг не спустилась в земляну тетка Милица и не приказала всей ребятне разгружать сани с полотнами и всякой портновской всячиной. Тетка Милица и бабы соседские хотели пошить побольше рубах, кулем и душегреек к ярилке, поскольку с начала посевной и до жатвы уже не останется на это времени. Главное, требовалось навышивать по рукавам и на груди, дабы злые силы не могли добраться до тела и души человека, обереги цветными нитями. В этой кропотливой работе помогали и девочки. На кончиках иголок, сновавших в их тонких пальчиках, скрывались целебные силы и энергия всего мира. Боялись слуги коварного Велеса иглы костяной или бронзовой. А пуще иглы боялись узора, на котором не сворачивались узелки, и мнились крылья Симарга. Красных и синих ниток было у макошан много, а вот зеленых раздобыть было почти невозможно. Именно зеленые нити требовались на рубахи сеятелей для обильного урожая.
И ещё много можно рассказывать об обережных вышивках, но ведь не в этом дело. А в том, что уж коль скоро тетка Милица прочно обосновалась в земляне, не находилось возможности и момента Бычиле отволтузить строптивого Озарька. И злость задиры несколько поутихла, лишь досада осталась.
В первую же озябь житья Солнцедара в земляне Путяты вот ещё что приключилось. В тот день, когда ушли за хворостом в лес Путята с Бычилком, вслед за ними, взяв берестяные ведра, к реке за водой отправились Милица с Забавой. И Тёша с ними увязалась, а Коряпа с малыми братовьями пошел на площадь в свежем снегу повозиться, зверей да истуканов из снега лепить. Бойко это у них получалось. Маленьких ребятишек в кожухах, шубейках и зимних онучах теплых много повылезало из соседних землянок. Три кома скатают в ряд малыши, один ещё ком на первый Коряпа усилием водрузит, на нем воткнутыми прутиками гриву изобразит – конь. Садись на него верхом, малышня, гузно холоди! Другие – его с коня стягивай! Снежками издали сбивай! Весело!
А ещё знал Коряпа зверя невиданного – верблюда. Верблюды в степных полуденных краях водятся, изредка с караванщиками по земле мотаются. Из снега трудно верблюда слепить. Пять больших снежных комьев в ряд. Два комка спереди один на другой – это шея и голова верблюда. А на спину ещё два комка – это горбы. В них, как объяснял Коряпа грубоватым отрывистым голосом своим малолетним пособникам, верблюд воду запасает, когда пьет. А после может хоть до восходного края пустыни дотопать. Вода всегда при нем, от жажды зверь не страдает.
Лепили из снежных комьев и медведя – лесного сторожа, лепили людей, украшая верхний комок старым яломком – это мужик выходил, или цветной тряпицей, из дому утащенной, – это бабица получалась. Да ещё угольками глаза ей выводил Коряпа, а свеколкой – губы расцвечивал. Красивая получалась бабица, яркая. Лучше настоящей, живой! Даром, что косица из соломы, а так - хоть сейчас жениться можно.
Солнцедар остался в темной земляне один, кутаясь в шкуры и холстину на лежанке. Его полотняная рубаха вся пропиталась пóтом после выпитого взвара, но жар и слабость не оставляли мальчика. Он задремал, беспокойно ворочаясь, тревожимый кошмарными видениями, всплывающими в разгоряченном мозгу. Грезились молочные реки в кисельных берегах. Из молока то Искрена выныривала, то Дана, и гримасничали веселые русалки. Потом серый овсяный кисель начинал серебриться, и дикие народы долбили его кремневыми и медными топорами, отламывали синюю среблу и среблу белую, плавили и лили прямо на воспаленный лоб и плечи Солнцедара.
В какой-то миг неясный шум с улицы разбудил мальчика. Страшно завыли и залаяли псы, причем жалобные ноты в этом зверином хоре преобладали. Солнцедар заподозрил неладное, натянул зимние поршни, накинул шубейку поверх волглой рубашонки, стянуть которую было лень, и выполз из земляны к плетню.
По улице, устланной свежим снежком, забелившим ледяные желтые разводы, оставленные караванными вьючными лошадьми ещё в прошлую тяпницу, пробежал какой-то молодой мужик в распахнутом тулупе. «Сулицы! С улицы!» – истошно орал он. И не понятно было Солнцедару, что требовал незнакомец: то ли призывал козьедольцев вооружаться копьями, то ли освободить дорогу и убраться в свои земляны? Хотя никого другого на улице и не было.
У мальчика слезились глаза от дневного света после дымного сумрака в его убежище. Он огляделся, прищурившись. На торговой площади резвились дети. Они не обращали внимания на крики мужика, который сиганул через плетень, выскочил на боковую улицу, и крики его начали стихать. Малыши напряженно и сосредоточенно катали комья. Что им был этот пьяный мужик! А отвернувшийся Коряпа – Солнцедар узнал своего названного братца по огромному потрепанному лисьему малахаю на голове – был туг на ухо. Он слышит лишь того, на кого смотрит.
С другого же конца улицы, где особо жалобно скулили за плетнями сторожевые псы, по направлению к торговой площади боком трусило маленькое существо. Солнцедар догадался, что в ожидании торговых гостей ленивые гридни не затворили ворота, иначе этот лесной зверек не проник бы внутрь палисада. Показалось странным, что этот лис не гладок и пушист, какими бывают все звери к началу озяби, а тощ и мохнат. Шерсть зверя торчала клочками. Поравнявшись с Солнцедаром лис поворотил к мальчику свою морду, оскалился, слюна пенилась на бледно-сером языке, затем ускорил свой неровный бег к играющим детям.
Холодный озноб защекотал спину Солнцедара, ведь он догадался, что не лис навестил Козий Дол. Какая лесному жителю надобность идти в селение среди бела дня? Почему не вцепились дружно псы в своего извечного недруга-курокрада? Это не зверь рысил сейчас к ничего не подозревающим ребятишкам, это сама смерть в облике лиса, доживающего последние деньки, подкрадывалась к малышне, уцелевшей во время буйства черной хвори, чтобы возобновить свой страшный пир, наброситься из последних сил на негнущихся лисьих лапках, искусать со сказочной силой случайно подвернувшихся людей или зверей. Это смерть командовала уже неживым лисом. Но ещё и не совсем мертвым. Оттого и не высунулись собаки из-под плетней - учуяли опасность! А Тетеря не слышит, повернулся к очередному снежному истукану, малюет ему рожицу, а малыши, если и увидят, так не поймут.
Солнцедар перевалился через плетень и, ни минулы не размышляя, метнулся вслед за лисом. На бегу мальчик сорвал с плеч шубейку. Посланец смерти был уже в нескольких шагах от компании веселых снежных ваятелей, когда Солнцедар кинулся сверху на зверя и обхватил его своей одежонкой. Лис, брызжа слюной, захрипел, забился в объятиях нежданного зверолова, пробовал кусаться, выпростал длинную мокрую морду из стеснившей его движения шубейки. В этот миг Солнцедар, изловчившись, сжал смертоносную пасть зверя правой рукой, навалившись на обездвиженную смерть всем своим тельцем. Пальцами левой руки мальчик заткнул сухие и горячие ноздри лиса, как учил его старый вех. И начал считать, напрягая все свои силёнки. Одновременно Солнцедар молился Симаргу-Охранителю, чтобы не сорвались его ослабленные огневицей и лихорадкой ладони с лисьей морды. Тогда зверь укусит его уж наверняка, что означает верную и скорую смерть. Смерть не от хворобы, а от сулицы Путяты, его приемного тяти, доброго и участливого, который сжалится над укушенным отроком и умертвит не больно.
Дети, конечно, заметили возню Солнцедара с пойманным зверем, полюбопытствовали, бросили свою лепку, окружили. От речной проруби поднимались женщины. Среди них Милица и девчонки – увидели распластанного на снегу Солнцедара в одной рубашонке, заголосили, сбросили коромысла с плеч, подбежали и замерли, пораженные зловещим предчувствием. Постепенно на площадь притекло из разных улиц довольно много народу. Козьедольцы столпились поодаль, шушукались, никто ничего не понимал. Вдруг появился и растрепанный мужик, который уже не орал, а тащил на плече длинное копье.
Лис перестал биться, обмяк, но Солнцедар ещё не завершил счет мигов и минул, которые требовались для полного удушения зверя. Так его учил Груздь на уроках лимии.
Вдруг Коряпа своим отрывистым голосом потерявшего слух человека выпалил:
– Это диво. Озарь спас нас!
– Помогите же малому, люди! – воскликнула тетка Милица. – Чего встал, как бычачий рог, Войнята!
Кривящая глазами баба использовала более срамной комментарий, который здесь мы по понятным причинам, даже в ущерб правдивости нашей повести, процитировать не вправе. Она повернулась к мужику с копьем, и злобно сверкнула глазами. Тот в ответ прогавкал:
– Это бешеная лисица. Её сжечь надо. – И, не двинувшись с места, добавил. – Позовите ведуна. Без него никак. И хвороста бы надо…
– За хворостом пошлите! – воскликнул кто-то из толпы, толком ещё не разобравшись. – Да три или четыре охапки тащите, надо и мальца спалить, и зверя.
Солнцедар медленно поднялся на ноги, омыл снегом ладони, отер их о свою рубашонку, и только теперь почувствовал: хоть и не сильный мороз, а зябко лижет его разгоряченное огневицей и борьбой тело. Коленки дрожали, и Солнцедар, сам не ожидая, сел на снег. В глазах потемнело, слух ослаб и накатило совершенное равнодушие к дальнейшим поступкам окруживших его сельчан.
– Я вам дам, «мальца спалить»! – гневно возразила тетка Милица. – Войнята, пособи сынка в земляну отнести.
Войнята копьем откинул шубейку и проткнул лисий труп медным острием.
– Вот теперь хорошо! – крякнул Войнята. – Ведуна покличьте кто-нито. Пусть ведун над костром заклятья глаголит. Слава Макоши, миновала нас халепа страшная! А ты, малец, сам можешь идти? Коли нет, то я тебя отнесу.