Князь Солнцедар. 20.
Глава 2. День ведуна. Окончание.
Спустя недолгое время гридень уже спускался в земляну старейшины. Из-под лестницы грозно заворчал пес, но Вран цыкнул на четвероногого сторожа, и тот молча высунул свою мохнатую морду, принюхался.
– Княжич вернулся, – сказал Вран.
Воин наклонил голову и что-то буркнул себе под нос.
– Макошанам не надобен князь. Мы всем миром правду правим уж многие лета. И тебе не надобен. А ну, как вопрошать юнош учнет? Ну, как вызнает правду? Народ языками чесать любит. Тебе надо это?
Даже в полумраке земляны заметно было, как гридень отрицательно помотал головой и тревожно передернул плечами.
– Кто Солнцедара приютил, ведаешь?
– Ведаю, старче. О том весь Мирно бает. Олена княжича захомутала. Кто бы мог подумать! Юница, а уж расхрабрилась княжичу глазки строить...
– Рот заткни. Вот тебе ведерко со смолой. Держи! Не пролей до поры.
Воин нерешительно взял у старика маленькое берестяное ведерко, наполненное свежей, ещё не захрясшей, сосновой живицей, из тех даров богам, что утром нанесли лесные жители-бедняки.
– Ты знаешь, что делать? Ступай же! Что встал пнем?
– Среблица у меня вся вышла, владыко.
– Не ко времени о денежках вспомнил, человече. Ради репника, разве, побалую тебя. Что уж! Держи денежку. Сорок кун она перевесит, помни. А то гости тебя одурачат…
– Храни нас Симарг, старче! – поклонился гридень.
– Нас? – переспросил Вран.
– Нас! Тебя, старче, сына твоего, Кречета, и меня, дурня. Кровник нам всем Солнцедаре. И почто он воскрес, Велес его побери!
– Молчи, гридень! Кто воскрес может ведь и снова умереть! А ты помни: кто в рот воды наберет, тот дольше проживет.
Вран повелительно махнул рукой. Гридень поклонился и попятился к выходу.
* * *
По улицам Мирно слонялись пришлые поселяне, которые, оставив дань ведуну, не спешили удаляться в свои деревеньки. Чужие тулились у плетней, сидели на земле или бревнах, утоляли голод и жажду. Нехитрую еду принесли они в Мирно с собой и раскладывали её на рогожках. Водой же оделяли их гостеприимные макошане, старожилы палисада. Кому-то и козьего молока давали испить. А самые удачливые пришельцы разживались даже кринкой свекольной браги. Были и такие черносошцы, кто подсаживался за столы, поставленные во дворах их родственников, обосновавшихся в Мирно.
За частоколом у реки бойко кипело торжище. Гости к репнику привезли полотна и медную утварь, кремешки и стеклянные бусы, которые вознамерились с выгодой обменять у полупьяных макошан на воск и мед, оставшиеся с прошлого лета, а также на шкурки пушных зверьков да народившуюся за седмицы ярилки скотину и домашнюю птицу.
К вечеру народ охмелел и кое-где разбушевался. Гридни шастали по улицам и разнимали драки, пресекали всякое озорство. Но во двор у земляны Баско местные озорники не совались, ранее изведав тяжесть кулаков охотника.
За большим столом, выставленным под солнце, поместилось много макошан, может быть, почти все, кто через седмицу планировал повеселиться на свадьбе Гарны и Баско. Во главе стола восседала дородная матушка охотника, вдовица Ружена, в расшитой стеклянными бусинами высокой кике поверх свернутой на макушке косицы. Её мужа и старшего сына убили во время набега семь лет назад. Младшего она вырастила сильным и ловким, каким был его отец, и какой сама была в юности. Справа и слева от Гарны сидели её приемные отец, шорник Дедята, и мать, искусная ткачиха, - седые, одряхлевшие, знаменитые, зажиточные, для палисада весьма полезные.
Напротив вдовицы усадили Солнцедара, хотя и юного, а почетного гостя. Одесную от княжича примостилась бесстыжая Баянка, ошую – упрямая Олена, которую, впрочем, отодвинули от Солнцедара её родители. А Баянку довольно бесцеремонно отсадил от юного силача её муж Юско, втиснувший свой тощий зад между женой и княжичем, обдав его кислым духом из давно не полосканных подмышек. Он ведь накануне так и не решился нырнуть в Ускол. Долго толкались бы и рассаживались за этим концом стола, если бы Болибок с другими парнями-охотниками не притащил из неисчерпаемого своего погреба бочонок с сурьей, и Баско не пустил по кругу турий рог с пенным напитком.
На столе оказались два больших горшка. В одном распаренное пшено с кусочками свиного сала, в другом – густое варево из свежей крапивы и лебеды, в котором белели яйца мелких птиц, собранные из гнезд в окрестных лесах младшими братьями Олены. Помимо горячего, закусывали брагу лепешками и козьим сыром, кусочками вяленой оленины, сушеными лесными ягодами. Гости накладывали содержимое горшков ложицами себе в глиняные плошки, а рог, как только он пустел, Баско наполнял брагой и передавал гостям. Люди освежились, уняли голод и повеселели.
– Справили репник, – вздохнул Дедята, улыбаясь, – теперь и за свадебки дозволено приниматься. Ещё седмицу потерпеть тебе, донюшка, и отдадим мы тебя в добрый дом к ласковому мужу. – Шорник, прищурившись, взглянул на вдову и её сына. – Не забидят тебя тута, я чаю!
– Кто ж посмеет забидеть такую красу ненаглядную! – возразила вдова. – Чай, не в чужой палисад отдаете. Хоть и нездешнего рода-племени Гарна ваша, а красоты невиданной дева. Я ведь и сама – дальней земли уроженка, и породу чую. Кабы юность мне вернуть, так и Гарна бы меня не затмила.
С другого конца стола отозвался отец Олены, Грязко-Гончар:
– Может быть, и нам Олену замуж отдать? Сколько за этим столом парней пригожих!
Он глянул на молодых охотников, друзей Баско, затем перевел взгляд на Солнцедара.
– Не подносите ему браги, мужу моему осовелому, – воскликнула мать Олены, – совсем уже ум пропил, Велес тебя подери! Куды Олене замуж? Ей же четырнадцатое лето лишь пошло. Два лета пождать надобно до круга летошнего…
– Пойти-то пошло, да уж такую волю она себе взяла! – возразил Грязко. – В рубаху по-взрослому наряжается и глянь, мать, косу себе как плетет по-бабьи. Лельничать повадилась. Со старшими хороводится, с замужними. – Он зыркнул на Баянку. – А своим младшим дурной пример кажет. Нет, оттаскаю я тебя за власы, доню! Надо! Для твоей же пользы. Иначе Велесовой поживой станешь, дево!
Мрачная шутка гончара никого не развеселила, и Солнцедар, подмигнув смущенной Олене, попробовал перевести речи в другое русло:
– А молви, Юско, ты много оружия сковал?
– Ты бы мне меди купил поболе, я бы ещё наковал. Дорогоньки нынче медь-то да бронза…
– Мой Юско – мастер! – встряла Баянка. – Почитай только он и медничает в Мирно. Все гридни у него оружие меняют.
– Так тебе и подмастерья потребны, я чаю? – поинтересовался княжич. – Мальцов ремеслу наставляешь?
– Ещё станет он учить кого! – засмеялся Болибок. – Чтобы после с другими делиться честью, туды-сюды? Жаден наш Юско.
– А вот и не жаден, – вступилась за мужа Баянка. – А я всем глаголю: не жаден! Нельзя допреж, а то бы я сей миг открыла, какой дар мы с мужем для Баско сковали.
– Умолкни, жено! – проворчал Юско. И видно было, что ему приятны речи супруги. – Не жужжи, ёрица!
– Вот истинно молвил ты, Юско, жужжит твоя Баянка, что пчелка, – заметил Болибок. – На язычок остра, ёрица. А и ужалит всякого, кто ей поперек станет, ядовитая!
– Тебе лучше знать пчел, бортник, – возразил Юско. – Славную брагу ты варишь. А только Баянка мне помощница и в ковке, и в плавке, и чеканить мастерица. А жало ей я и прищемить могу.
Юско обнял жену и ущипнул её за нос. Баянка в ответ небольно замолотила мужа кулачками. Столовники благодушно рассмеялись.
– Сейчас бы в бубен кто ударил, так я б сплясала, – вдруг охнула Гарна, выскочила из-за стола, пошатнулась. Мед ударил ей в голову. – На свадьбу не забыть скоморохов зазвать с гуслями и дудками!
– А у нас дудочка есть волшебная, – решил прихвастнуть гончар. – Закатной земли мастеров работа. У гостей в прошлую озябь выменял на полсаней плошек. Баяли: детей музыке надобно учить. А никто не умеет ни учить, ни дудеть.
– Я умею, – сказал Солнцедар. – В Козьем Доле все на музыке играют.
– Пособи же нам, княжич – попросила Гарна. – Охота мне сплясать. Сил нет терпеть!
– А дудочка?
– Живо тащи дудочку сюдемо, – вытолкнул из-за стола Грязко одного из своих сыновей. – Узрим, яко же княжичи музыке умеют.
– Эй-го! – воскликнула мать Баско. – Если не в княжичи нам сгодишься, юнош, так в скоморохи. – И залилась смехом.
– Верно глаголишь, тетушка Ружена, не княжье дело – дудеть. – Солнцедар подмигнул вдовице. – Так ведь у меня ещё целый солнцеворот до вокняжения. Успею и подудеть миру на радость. Наливайте пока. Для хорошей песни горло промочить надобно.
Застолье пустило в очередной раз по кругу рог с медовухой. Вскоре вернулся мальчик и протянул Грязко завернутый в рогожу музыкальный инструмент. Гончар передал сверток Солнцедару. Дудочка состояла из нескольких бронзовых трубок разной длины, искусно скрепленных в волнистый ряд. В лесной школе старого веха Солнцедару много раз приходилось упражняться на похожем инструменте. Секрет заключался в том, чтобы трубки держать висло к земле, зажимая их нижние кончики пальцами, а дуть в них сверху, но вдоль земли. Тогда дудочка начинала издавать нежные звуки, тем писклявее, чем короче была трубочка, над которой дул музыкант. Дудочка в пещере веха состояла из двенадцати трубок, точно так же, как и дудочка гончара. Значит, подумал Солнцедар, переучиваться мне не придется, и воскликнул:
– Очень ценная вещь! Это – семизвучная цевница. Повезло тебе, Грязко.
Юноша начал сильно и ритмично дуть над разными трубками цевницы, и вдоль улицы полились резкие, но приятные звуки неслыханной прежде в Мирно мелодии. Застолье оцепенело. В соседних землянах взвыли псы, испуганно закудахтали птицы и заблеял скот в загонах.
– Чудо! Чудо! – воскликнул Грязко. – Мать моя Макошь! Не одурачили меня гости! Вот радость! А вы, – Грязко дал подзатыльники своим сыновьям, – не смогли даже свистнуть по разу. Учитесь же у княжича, недотепы!
Раз за разом Солнцедар повторял куплет. Застолье оживилось. Женщины закружились по двору, в такт музыке прихлопывая в ладоши. Солнцедар запел:
«Я родился, чтобы жить, и меня не истребить!»
Снова заиграл, и все гости повторили под музыку этот запев.
Княжич продолжил:
«Жизнь меня любить природу не перестает учить!»
Солнцедар пел и играл, девушки плясали, не отрывая от музыканта восхищенных глаз, а парни за столом поглядывали на Солнцедара ревниво, исподлобья, насупившись. Однако, через минулу Баско, Болибок и другие охотники также присоединились к плясуньям и стали лихо притопывать, подскакивать и кувыркаться через голову. Шибче и легче всех перебирала ножками юная Олена, сбросив лапотки и размахивая над головой платком. Коса её завивалась вокруг плеч и шеи. Гарна с Баянкой старались не отстать от юницы.
– Не девка – огонь! – радостно воскликнул Грязко-Гончар, умильно глядя на дочь. – Верно навищувал нам ведун по звездам, что у всех один огонь будет в земном мире, а у Оленки – два огня, леший меня побери!
Когда же Солнцедар запел: «Я веселый молодец – рыба, жаба и птенец. Ночью мне Дидила – мама, днем мне Солнышко – отец!» – схватил Баско за талию хохочущую Олену, самую тонкую из всех, и закрутил её в воздухе на своих плечах. Потом и Гарну подхватил было, да песня закончилась.
– Ещё, ещё! – запросила молодежь. – Ещё раз!
– Брага, поди, иссякла? – шутливо обеспокоился Солнцедар.
– Куды? Полбочонка есть, – успокоил его Болибок. – Пейте все в три горла, туды-сюды!
– Так наливай, чтобы девы не взопрели. Охлади их пыл.
Тут к Солнцедару подсела мать Баско. Она принесла из земляны обтянутый тонкой кожей деревянный обруч. А старомодную кику свою оставила дома, и теперь распустила по плечам густые темные волосы почти без седины. Грузная вдова, если выпить достаточно сурьи, могла бы соперничать в красоте со своей будущей чернобровой невесткой.
– А вот и бубен, – улыбнулась Ружена. – В нашей земляне музыку любят и ценят. И играть мы мастаки.
– Вдвоем веселее, – кивнул Солнцедар и завел иную, более протяжную и грустную мелодию, извлекая звуки уже из других трубочек. Девушки мгновенно среагировали. Пошли чинно утицами по кругу, сцепив ладони левых рук, десницами же под локти ухватили парней: Гарна – Баско, Баянка – Болибока, поскольку Юско, самый старший из «молодежи», наотрез отказался плясать, а Олена – одного из охотников. Сделав круг-другой, девушки поворачивались, шли в обратную сторону и меняли своих партнеров.
– А чего же мы с тобой квашнями расселись? – возмутился Грязко. – Пойдем, старая, и мы с тобой в хоровод.
Гончар приобнял жену, которая, может быть, лишь вдвое была старше своей бедовой дочери и тонкостью стана совсем немного уступала ей, и они стали в хоровод, преобразовав фигуру, если смотреть сверху, из треугольника, страшного знака трикселя, судьбы указателя, в добрый крест или обережный знак коловрат-агний.
Солнцедар, подыгрывая на дудочке и притопывая лаптями, своим ровным, по-юношески бархатным голосом запел:
«Как прекрасно в чаще леса
Сквозь туманную завесу
Видеть из ветвей древесных
Взор твоих зеленых глаз.
Сладкогубая русалка,
Мне с тобой прощаться жалко!
Ах, ужель ты помахала
Мне хвостом в последний раз?
Не оставь меня,
тебя я умоляю,
В твоих объятьях – забуду я родных.
Моя отрада, я это твердо знаю:
Лишь за одним лобзаньем
В твой омут я – бултых!»
Так звучала старинная баллада веханок, которую в пещере нередко, осушив амфору с пьяном, слезливо затягивали Дана с Искрой. Солнцедар с грустью подумал, что, вероятно, он уже никогда не увидит веселых русалок. Хотя на все – воля Макоши-Судьбопрядицы!
А в хороводе все разом под аккомпанемент бубна повторяли трагический припев, громко, так, что принялись неистово лаять псы вдоль всей улицы, и в конце её замаячили уже встревоженные гридни. Причем, девушки напрягали голос, выкрикивая: «Лишь за одним лобзаньем», а мужчины напирали на смертельной развязке: «В твой омут я – бултых!»
Солнцедар ощутил, что вдова прижала к его ноге свое толстое колено. Вероятно, он был симпатичен этой, давно проводившей свою молодость и огрузневшей женщине, и это было юноше неприятно. Вдова искоса поглядывала на княжича, подталкивала его пухлыми локтями, сбивала музыканта с такта, но никто уже не замечал мелодии, а все прислушивались лишь к грохоту бубна.
Бубны в Мирно изготовлял шорник, удочеривший Гарну. Это ремесло знали кожемяки. Сделать музыкальный инструмент – работа тонкая, требующая прилежания и терпения, несмотря на кажущуюся простоту изделия. Кожу для бубна получали из козьих шкур, очищенных от волос и подшерстка, что было самой сложной операцией. Скоблили острой бронзовой пластинкой или стеклом, боясь оцарапать. Для лучшего скольжения лезвия посыпали шкуру золой. Кожи мочили, смазывали кислым тестом, мездрили, снимая жир костяными лопаточками. Втирали сажу или сурик, чтобы кожа стала черной или оранжевой, нарядной. Такой бубен радовал глаз. Нередко улучшали качество звучания, пропитывая кожу кислым молоком или натирая сметаной. Долго сушили кожу, растягивая на деревянном щите, как у гридней, но не над огнем очага, и не на морозе, а в тени на легком ветерке.
Одновременно сворачивали два обруча из тонких яворовых или березовых дощечек. Древесину вываривали в большом котле! Мало у кого из макошан нашлись бы подходящие посудины! У богатого шорника был нужного размера медный чан, за который ему сулили гости невероятно много чего в обмен. Чан этот появился в Мирно в незапамятные времена, может, в пору основания палисада, и составлял сокровище шорника.
Распаренную длинную дощечку, обжигая пальцы, помещали на круглую глиняную «мамку-коло», и приматывали веревкой снаружи диска. После сушили. Концы обруча наискось срезали и склеивали рыбьим клеем. Тем же, что и древки стрел клеили, неотрывным, вечным. Обручи шлифовали песком до того, чтобы один точно входил в другой. Опытные бубноделы пропитывали обручи смолой, растворенной в конопляном масле, строго храня секрет этих уникальных лаков.
Наконец, кожу снова мочили, растягивали над внутренним обручем и сверху надевали обруч внешний. Иногда в обручах сверлили дырочки, в которые пропускали после натяжения кожи кожаные же или пеньковые ремни, скрепляющие обручи. На эти же шнуры можно было нанизать украшения – стеклянные бусы. Кожа высыхала и натягивалась до комариного писка. Но это было ещё не все, далеко не все! Внутрь бубна шорник вклеивал поперечину, упирающуюся в обруч и не касающуюся кожи. Эта палочка служила ручкой бубна, но не только. Рядом с поперечиной закрепляли нерастяжимую толстую пеньковую веревку. Теперь играющий на бубне имел возможность, зажав в кулаке ручку и веревку, сжимать их сильно, тем самым, изменяя форму обручей и натяжение кожи. От этого звук бубна менялся, тоньше или басовитее, если сжать или разжать этот нехитрый регулятор.
Вдова виртуозно владела бубном и меняла бы его звучание вслед за цевницей Солнцедара, если бы не была так пьяна, и не поглощала влажными глазами профиль княжича, его надутые щеки и вспухшие от долгого дудения губы, опушенные юношескими шелковистыми усиками.
До самого вечера пели и плясали, веселились, слушая рассказы Солнцедара о дальних землях, подносили брагу гридням и прохожим, которые, жадные до радостей и новостей, также стеклись на веселый двор Баско.
Стемнело. Охотники спохватились, что спозаранку в подидильник надо уходить им на трудную забаву – туров гонять и стали прощаться. Все разошлись по своим дворам спать укладываться. Люди и животные замолчали. Мирно погрузился в омут тишины. Но не на всю ночь.
Закутанный с головы до пят в серую кулему человек приблизился к жилью Грязко-Гончара, легко перевалившись через плетень, проник во двор, заваленный битой и целой глиняной посудой. Весь овин, стены которого состояли из толстых кольев и сучьев, был забит сухим сеном. Грязко использовал сено не столько для корма скоту, сколько для того, чтобы упаковывать свои изделия, когда на волокуше оттаскивал горшки и плошки на торжище. Поэтому гончар следил, чтобы сено было пушистым и упругим, и не приветствовал каприз дочери, предпочитавшей для сна в теплынь сеновал лежанке в их душной земляне.
Ночной пришелец, ступая бесшумно, вероятно, обутый в лапти с подошвой из звериной шкуры, осторожно обошел овин, прислушался. На высоком, выше роста человека, стогу сена внутри овина слышалось сопение. Крепко спал там человек. Как иначе, набражничавшись-то? Один человек или двое, попробуй – разбери. Баяли люди, Олена пустила на сеновал гостя, сама же, по-видимому, спала в земляне. А вдруг и она туто-тко? Нет, конечно. Обниматься с юношей не позволили бы ей, малолетке, мать с отцом. Гостю же этому, пьяному, незваному, пора было отправляться к богам, где в небесных чертогах поджидали его дедушка Творимир и отец, князь Благослав.
Злодей поискал, чем бы запереть овин, чтобы спящий не смог выбраться, но в потемках ничего вокруг кроме осколков кринок да куриного помета на земле не нашел. Тогда он вытянул из-за плетня свою, оставленную там, сулицу, и ведерко со смолой. Упер древко в землю, а острие вонзил в жердь откидной стенки. Смолу же убийца-поджигатель накапал, расплескал вокруг овина на плетеные его стены. Оставалось поджечь. Стучать кремешками, высекая искры, было нельзя: псы и прочая живность сразу же всполошились бы. Человек вынул из складок своей кулемы глиняную трубочку, внутри которой краснели угольки. Их следовало лишь немного раздуть и всыпать внутрь овина. Сено и смола вспыхнули мгновенно. Теперь, не мешкая, скрыться в ночи!
Спустя минулу, пламя взвилось над коростяной крышей овина. Огромный костер осветил двор, улицу. Зловещие отблески узрели гридни на валу у частокола, сторожившие ворота, затрубили в рог, подняли тревогу. Воины и соседи, кто какую воду имел, тащили ко двору Грязко. И сам хозяин с берестяным ведерком метался вокруг остова сгоревшего строения. Через несколько минул все, что было внутри овина, превратилось в пепел, накрытый упавшей тлеющей крышей, а вокруг торчали обугленные сучья.
Гридни с факелами обступили погорельцев и недоумевали, почему из-за сгоревшего стога – события у макошан нередкого и пустякового, – так убиваются хозяева? Грязко словно окаменел, тупо уставившись на пожарище. Его жена воем выла и металась, сдерживаемая соседками. Два отрока сновали между людьми, дергали гридней за платье, просили посветить и всех спрашивали: «Где сестрица? Где сестрица? Вы не видели сестрицу?»
А кто-то во тьме шепнул разбуженным бедой мирянам: «Сгорел княжич-то. Нет больше Солнцедара!»