Князь Солнцедар. 24.
Глава 4. Свадьба. Окончание.
После вчерашнего крепкого возлияния Юско и Солнцедар проспали начало праздника. Они явились к дому ведуна, когда народ уже запрудил всю поляну. Началось традиционное дарение. Баско и Гарна стояли в центре, повернув лица к солнцу. Рядом старики-родители Гарны и тетка Ружена, с ними породнившаяся, принимали от молодых всякую всячину, которую подносили новобрачным макошане. Княжич и медник стали в хвост, поскольку ни Баянка, ни старая Резвана не заняли для них черед заранее. Женщины не могли участвовать в общем веселье. Баянка осталась с сыном, а Резвана помогала накрывать гостевые столы для пиршества.
Баско и так-то был красив: высокий, веселый, сильный. В сей же радостный для него част широкие плечи растягивали новую ослепительно красную рубаху, подпоясанную белым рушником. Волнистые темно-русые волосы, аккуратно подстриженные и вымытые глиной накануне, стягивал на лбу нарядный белый обруч-очелок с начертанными киноварью обережными рунами и снурок с золотыми висюльками, выданный ему для обряда ведуном. Усы и бородку охотник подровнял лезвием и расчесал гребнем.
Гарна слепила юной девичьей красой. Только дряхлые Вран и Шерстипуд, вероятно, не жмурились сладко и не тосковали сердцем при взгляде на невесту. Её белая рубаха и нарядный красный кунтуш были испещрены красными и черными орнаментами и молвицами, смысла которых никто из простых макошан, пожалуй, не объяснил бы, даже осушив черпень медовой сурьи. Волосы девушки, заплетенные в одну долгую косу, увитую красной тесьмой, венчал белый, украшенный разноцветными стеклянными бусинами, кокошник с двумя пышными помпонами пообочь, сшитыми из зимних заячьих хвостиков. Шею её увивали несколько сверкающих ожерелий и бус, свисавших на грудь. Вещи дорогие и тоже выданные Кряжем лишь на время церемонии.
Одаривание длилось долго. Ведь не просто всучить гостинец следовало, но требовалось ещё сказать жениху и невесте несколько добрых слов и напутствий.
Седое старичье обступило молодых. Каждый старец держал над головами жениха и невесты крылья хищных птиц, что символизировало охранение крыльями самого Симарга. Руки стариков уставали, и они менялись местами.
Наконец, пришел черед дарить меднику. Юско развернул тряпицу, солнце заиграло на извивах ожерелья, люди ахнули. Баско широко раскрыл глаза, а Гарна залилась радостным смехом.
– Вот тебе, Баско-Зверобой, на счастье. Тут и ты, и женка твоя Гарна, и зверье, тобою одоленное.
Юско защелкнул на шее жениха ожерелье, стиснув двумя кремешками, и никто уже не смог бы разнять концы украшения.
– Победителю Однорога – гай! – вскричал Солнцедар, и макошане дружно подхватили «Гай! Гай!»
Баско смутился, побледнел, зыркнул тревожно на княжича. Не ко времени шуточка.
Гарне медник подарил выточенную из дуба шкатулочку для женских мелочей, например, иголок или бусинок, с бронзовым запором в виде птички.
– Шла уточка по проулочку. Налетит сокóл, и намнет тебе хохол! – молвил Юско свадебный приговор невесте.
Солнцедар же, лишь кивнув жениху, подошел к невесте и подал ей маленькую ржаную лепешку, как мышку, вместо ушей которой торчали две сребляные денежки.
– У меня ничего не осталось кроме нескольких кусочков среблы, тихо произнес княжич. – Возьми краса-девица эту мышь. Разломите её с мужем завтра, чтобы утолить голод, после бессонной ночки, только среблой не подавитесь на радостях. Это редкие денежки: на них молвицы народов, тобой незнаемых, из дальних земель. Гости много на них тебе, дево, украшений наменяют, хотя ты так красива, что ничем свою красоту и не усилишь.
Солнцедар хотел уже отступить, дать возможность последним опоздавшим преподнести свои дары, но непреодолимая сила потянула его к Гарне, и он, склонившись к белому помпону, к непослушным курчавым локонам не виске, шепнул ей на ухо:
– Не понимаю, что со мной боги творят. Сердце из груди рвется, стоит взглянуть в твои очи, дево. Слишком поздно я воротился домой.
Гарна залилась румянцем. Столь разный цвет щек жениха и невесты, возникший после реплик Солнцедара, не укрылся от внимательных глаз Шерстипуда. Старик даже крякнул от удивления.
– И у меня сердце мечется, как гляну на тебя, юнош, – быстро и тоже на ухо княжичу еле слышно выдохнула Гарна. – Скройся! Ты, и в самом деле, опоздал. А я поторопилась!
Девушка опустила глаза, отступила на полшага, как бы скрываясь от внезапной непонятной тревоги в тени своего жениха.
– Чаво-сь? – одновременно спросили Баско и Юско, но Солнцедар уже смешался с толпой зрителей. Не видели княжича ни на капище, ни за праздничным столом. Словно провалился куда-то юный богатырь, сраженный внезапной хворобой?
Свадебная церемония продолжалась. Кряж повел жениха и невесту к ручью, через который, утопая по колено в илистом дне, Баско перенес свою невесту на руках. Люди одобрительно шумели, не обращая внимания на замызганные штаны и сочащиеся водой лапти охотника. Главное, что парень сохранил чистоту своей избранницы. Девушки и парни тут же принялись брызгать водой из ручья друг на дружку, что означало призывы к любви и бракосочетанию. В итоге, заключать брак предстояло той девушке, которую окатили водой с ног до головы. Макошане истово верили в силу воды, палисады свои ставили только у водоемов, а вот плавать умели далеко не все.
Толпа двинулась дальше на Святой холм. И в радости, и в горести макошане забирались сюда, чтобы, прильнув к деревянному истукану, поделиться с ним своими добрыми чувствами, а затем этот же дубовый идол облегчал душу страждущих, передавая ранее полученное от людей благо.
На Святом холме предстояло будущим супругам пройти самую трудную и болезненную часть церемонии. Кряж высек искру, разжег магический жертвенный костер и от этого огня воспалил смоляной факел с золоченой рукояткой. Вран и Шерстипуд приступили к своему почетному делу: закатали рукав рубахи на левой руке невесты. Один старик крепко обнял Гарну за плечи, другой сжал её ладонь и оттянул обнаженную руку. Старички, воспитавшие Гарну, как собственную дочь, отвернулись. Им стало страшно. Гарна знала, что сейчас произойдет. Кряж, громко глаголя свадебные веды на языке предков, давно забытом простыми сколотами, передаст факел жениху, и тот обязан будет ожечь пламенем запястье своей суженой.
– Что есть свадьба? – нараспев пояснял свои заклинания ведун. – Сва-Дь-Ба. На общем языке, которым изъяснялись пращуры наши, сие словесо составлено из трех: «Сва» – это «небеси», «Д» – это деяние, «Ба» означает «Бог». Помните же, славные макошане, что свадьба – это небесное деяние богов. Гай!
Народ нетерпеливо закликал: «Гай! Гай!»
– И только лишь боги теперь вправе разлучить мужа и жену, доблестного Баско и юную Гарну, – продолжал свою речь Кряж. – Да не возжелают же отныне ни Баско, ни Гарна чужих жен или чужих мужей. А вы все, мужики да бабы (и девки, разумеется, тоже), забудьте отныне Баско, как мужчину, и Гарну, как женщину. Но все мы, макошане, суть братья и сестры, и должны любить друг друга и защищать по-братски. Мы же, старцы, будет следить за порядком по-отечески. Тем, кто нарушит сей завет, ущипнет, скажем, Гарну, шалый задира, или подморгнет, к примеру, Баско-Зверогону гульливая бабенка, повстречав охотника в ягоднике, то такому мужику или бабенке гридни всыплют кожаными плетьми так, что на их гузнах хоть лепешки пеки!
Толпа одобрительно загудела, представив, на каких частях тела будут испечены лепешки ради скромности и целомудрия молодых супругов.
Баско высоко поднял коптящий факел. Пламени на ярком солнце почти не видно, только – черный дым клубами. Стариннейший обряд с огнем означал согласие будущей жены взойти на погребальный костер вместе с супругом, если Мать-Макошь раньше оборвет нить мужа. Если же боги забирали к себе сначала жену, то мужчины-сколоты на следующее лето, начиная с ярилки, обретали право выбрать себе новую супругу.
Отец Солнцедара, князь Благослав, намеревался отменить столь неравное положение женщин по отношению к их мужьям. На старинных дощечках миролюбивый вождь будто бы нашел руны о ещё более древнем праве вдов самим решать свою судьбу, сохранять жизнь, создавать новую семью. Виданное ли это дело, восплакав о муже, в языках погребального огня улетевшем к богам, с другим мужчиной начать миловаться и деток зачинать? Возможно, от седой эпохи неукротимых вожачек-медведиц сохранились эти рунические записи. Кряж спалил все дощечки, которые нашлись в княжьем тереме, после набега, полного истребления рода князей Кречетов и установления в Мирно мудрой власти совета старейшин.
Толпа затихла в ожидании главного события. Гарна немного напряглась, но не выказывала испуга. Почему-то в голове ее водили хоровод несвоевременные мысли, уши щекотали слова юного витязя: «Слишком поздно я вернулся домой!». Ни о чем другом Гарна, хотя и злилась сама на себя, и ощущала приятную истому от прикосновений жениха, когда он переносил её через ручей, не могла сейчас думать. Кроме того, она не робела огня. Ведь девушки, собираясь тесным кружком сверстниц, бывало, испытывали терпение подруг, мечтающих о замужестве. Те, кто постарше, прикладывали пылающие головешки не к руке, а к голени младшеньких и бойких, чтобы не испортить красоты, но дать им испробовать боль огневого зарока. Гарна привыкла терпеть укусы огня. Пугало её другое. Ещё седмицу назад она и не вспомнила бы пропавшего в лесу семь лет назад княжича. Теперь же его образ постоянно стоял у нее перед мысленным взором. Гарна оглянулась. Солнцедара нигде не было видно. Исчез, как она и повелела! Робок? Послушен? Люб!
До огненного совокупления ещё можно прервать свадьбу. Она ещё не жена Баско, они ещё не супруги перед богами, и девушка может убежать, вырваться из дрожащих клешней этих переживших свою долю седых Врана и Шерстипуда. Ведуницы ещё не сплели их с Баско волосы в единую косицу. Конечно, это позор, родителям поношение, унижение герою-турогону. А ведь он подобного не заслужил. Если от парня сбежит невеста, какая из последних макошанок решится потом соединить свою судьбу с осмеянным? Даже гульливые не возлягут с неудачником. Может быть, спустя время, и возлягут, конечно... И ведь она давно любит Баско! А как не любить? В её же честь Баско повалил устрашавшего многие лета весь макошанский край неуязвимого Однорога. И этот лихой охотник, на которого все бабенки в Мирно поглядывали, краснели и отводили очи от греха, не касался невесты до миролюба, оберегал её целомудрие, отгонял иных озорников от неё на лельниках во время соромных игрищ.
Охотник нравился ей, можно сказать, всегда. Это отец Баско подобрал её в лесу, отставшую от каравана, привел в свою земляну. В тот день Баско, большой уже мальчик, помогал матери, заботливой тетке Ружене, обмывать испуганную малютку в корыте, носил теплую воду в оловянном котелке от очага. Гарна помнила, как неотрывно взирала она, голенькая и беззащитная, на этого паренька, сверлила его своими большими черными глазами, и как отводил он от нее свои серые очи, стесняясь её невинной наготы.
Князь Благослав и Кряж распорядились, чтобы принял девчушку в свою земляну бездетный пожилой макошанин-шорник. В детских играх она, ставшая Гарной Шорниковой, сколько себя помнила, норовила принять сторону Баско Охотникова, увязывалась за ним всюду, как собачонка. После набега, когда отец Баско был сражен вражеским топором, юноша принялся за ремесло отца и в играх участия уже не принимал. Удачлив оказался Баско в лесу. Прославился. За одну лишь озябь наловил столько куниц, что разбогател, и в земляне его прочно обосновались довольство и достаток.
Гарна соскучилась по своему детскому идеалу и в сарайчике, пропахшем кожами и дегтем, улучив момент, повисла на шее охотника, выбиравшего силки, которые смастерил шорник. В тот солнцеворот Гарна сильно вытянулась и почти сравнялась ростом с Баско, который, возмужав, разрастался уже только вширь. И девчонка без особого напряга дотянулась до опушенных мягкой бородкой губ юноши-зверолова, удивив его тем, но, кажется, не слишком обрадовав.
Когда же приемная мать Гарны разрешила девочке в первый раз пойти на лельник вместе со старшей подругой Баянкой, уже вышедшей замуж за неуклюжего верзилу Юско, то Гарна, отхлебнув медовой сурьи, расхрабрилась, в рубашонке прыгнула в черную ночную реку и подплыла к парням. Откуда только силы взялись и сноровка к плаванию? Гарна увернулась от двух или трех юношей, которые оказались пловцами никудышными, углядела Баско, догнала и, шутя, утопила его, словно русалка пойманную жертву. Под водой Баско впервые по своему хотению поцеловал Гарну, не растерялся, не оробел. Как потом баял ей, тоже полагал, что шутейно. А прижался к юнице и ощутил под рубашонкой её раскаленное тельце, так и понял, что его суженая рядом. Дна в том месте не достать. Оба они сучили ногами, захлебнулись, вынырнули, отплевываясь, вдохнули речного, тиной отдающего воздуха, засмеялись, обнявшись. Он – радостно и с облегчением: нашел-таки он себе женку-красавицу. Она – смущенно, потому что только в этот миг сообразила, что прижимающий её к себе Баско совершенно голый. Лишь полотно её рубашонки, в воде совершенно неощутимое, разделяло их, и Гарна с новым для нее чувством, с тайным удовольствием без робости касалась своими ножками крепких коленок охотника, своим животиком его мускулистого, как из белого камня вытесанного, живота, своими упругими персями его волосатой широкой груди.
В тот заветный миг их взгляды вновь встретились, как в детстве, и они одновременно, будто околдованные светлой магией юности, вдруг прошептали: «Давай поженимся!»
Свадьбу отложили на одно лето, чтобы Гарне исполнилось шестнадцать, то есть она бы вошла во взрослый Круг лет. Незаметно в радостном ожидании любви пролетел солнцеворот, и что же она обрела вместо счастья? Тревогу и сомнения! Чем больше она теперь думала о Солнцедаре, а не думать о юном силаче было ваше её сил, тем бледнее становились впечатления её детства, связанные с Баско, тем противнее ей представлялась её дальнейшая семейная жизнь с ним. И все же невеста охотника решила бороться с этим внезапным мороком, постараться возродить былые чувства, не нарушать сколотских порядков ради каприза своего пылкого сердца.
Гарна сморщила носик: от стариков смердило луком и какой-то гнилью. Девушка окликнула жениха, перебивая Кряжа, бормотавшего веды и выкрикивающего угрозы всевозможным охальникам и прелюбодеям:
– Я жду тебя, мой суженый, богами назначенный!
– Святой огнь да соединит вас в яви и нави! – возопил Кряж, у которого запершило в горле от дыма костра и факела.
Баско нахмурился. Очень ему не хотелось причинять боль девушке в кокошнике. Но без этой страшной минулы, не бывать их счастью. И коснулся на миг пламенем белой девичьей кожи. Гарна вздрогнула. Боль пронзила её, но не нестерпимо, а наоборот, отрезвляюще. Девушка поняла: любви к охотнику у нее не осталось. Есть новая любовь. И Гарна вдруг ясно осознала, что это внезапное и неодолимое чувство злобным туром на свежих нивах поселян растопчет всю её жизнь.
* * *
Солнцедар растерялся. Его предупреждал лесной наставник, что любовь – сильнейшая из страстей человека, и для юноши это роковой рубеж, преодолев который мальчик становится мужчиной. Чувство надо превозмочь. Тем человек отличается от яровика или голубя. Но княжич не мог себе даже представить, сколь мучительна и неутолима будет его первая любовь, любовь к чужой невесте. Солнцедар перебирал в памяти детские приключения. Гарны в его детстве не было. Были большие мальчишки, в том числе, Баско, была даже длинноволосая Баянка, которая нередко играла в догонялки на поляне у княжеского терема с такими же, как она, девочками подростками, завлекая в игрища сестер Солнцедара, и громче других визжала, если парни дергали её за косички. В детстве Гарны не было, теперь же её образ заслонил все остальное, как яркая Дидила туманной озябной ночью гасит окружающие её лик звезды.
Раздумывая, как поступить, Солнцедар одиноко слонялся по улочкам опустевшего Мирно, забрел к частоколу, и там стоящий на стороже Тихоня предложил княжичу освежиться квасом.
– А брага есть? – рассеянно переспросил Солнцедар.
– Сторожам брага заповедана, но для тебя юнош глоток найдется.
Тихоня подсуетился и принес из лошадиного стойла припрятанную амфору с медовой сурьей. Солнцедар глотнул. Напиток показался ему необычайно крепким.
– Исполать тебе Свет-Тихоня. Разогнал ты мою тоску.
– А чего тосковать? Всю кривду про Баско и Однорога народец наш доверчивый проглотил, как златопер червя на крючке. Баско – герой. Нашими байками. Будет он сегодня обнимать молодую женку, а Баско-то на счет баб ещё ловчее, чем в звериной ловитве. Мне одна ёрица глаголила. Не скажу которая по то, что соромно. А ещё она – женка одного богатого гостя из нашенских, макошанских. С гостями ссориться накладно. И ты, княжич не проболтайся! Знаешь же, я чаю: кто немой, тот со златой сумой. Не мне глаголила, а своей куме. А уж та своему мужику, а тот – мне. Короче: пивень – курочке, а та всей улочке!
– Может, и ты хлебнешь, гридень?
– На стороже я, княже. Брага меня может с частокола в ров уронить всей гриди на потеху. Удержусь от хмельного.
– Мне нравится твоя сурья. Остра. Ты её конскими яблоками закрепил, что ли?
– Ты почто так бледен стал, Солнцедаре?
– Не хочу я слушать ни про куму купчихи, ни про Баско, Свет-Тихоня.
– Я кратко. Это тебя, княжич, позабавит. О прошлом лете дело было. Баско куньи шкурки принес тому гостю. А его в земляне нет. На торжище топтался баламошка. Женка его, толстунья, и глаголит хитро так охотнику, я, мол, куны сочту, а с тобой разочтусь. «На что сменяешь», – Баско вопросил. «Сам не догадываешься, на что?» – усмехнулась бабонька. А в земляне тёмно, очаг почти затух. В загороди куры кудахчут, смеются над охотником. Хозяйка у очага подняла рубаху чуть не до пупа, осветила толстые коленки красными углями. «Этого-то за столько кун много придется с тебя взыскать. Переможешь ли? А как муж вернется? Не успеем полную мену свершить», – засомневался пылкий юноша. «А ты времени не роняй попусту, охотник. Узрел козулю, так копью дай волю», – научила его бабонька. Я чаю, тоскливо ей было одной-то в земляне. Муж – ни се ни то. У гостя, известно, одни расчеты на уме. Да все в разъездах. Значит так, потом баяла эта озорная голубица, что сама она ни на что особенное не надеялась, Велес её побери, раз она крепконогая и толстобокая, то и не шибко возжелает её Баско.
– А Баско её, само собой, возжелал!
– Не то слово, княжич! – воскликнул старый гридень. – Баяла сия хвастливая голубица, что ястреб, задрав ей рубаху и повалив на палати, клюнул её с такой силой, что она думала, уж не Велес ли на неё возлег, истосковавшийся по своей возлюбленной жене-матери Макоши-Всеродительнице. Короче, взял охотник с хозяйки мену значительно бóльшую, чем те потертые куны. Столь несоразмерную, что вернувшийся с торжища муж, так и застал свою половинку распластанной на полу без всяких сил. Простонала она ему, что занемогла. После же, спустя пару коловоротов, подругам нахвалилась, что такого им, дурочкам, и не снилось! Я чаю, что и Гарна-Прелестница всю следующую седмицу прохворает, так что после пира мы не скоро ещё узрим её красу… А и многие же бабенки теперь – её завистницы!
– Все это для меня мерзко! Чем слышать, лучше ухо кремнем мне отхвати, – прервал Тихоню Солнцедар.
– А ты ещё глотни бражки. Сурья, она грусть-печаль прогонит.
– Пойду на реку. Остужу головушку.
Солнцедар с трудом поднялся с лавки. Голова кружилась. Ноги слабели. На душе стало легко. Брага действовала слишком быстро и сильно. Возможно, вчерашнее возлияние и голод ослабили юношу. Пошатываясь он заковылял к речке, вышел из ворот палисада и уже почти на четвереньках докатился до воды. От тоски и ревности, думал Солнцедар, он так страдает. Но от неутоленной любви в глазах не темнеет, и не холодеют руки. Значит, нельзя впредь натощак сурью хлебать у гридней. Так и до смерти не долго дохлебаться. А закусить нечем. Никого из друзей в землянах сейчас не найти. Грязко-Гончар в печали по сгоревшей доченьке. Туда соваться неудобно. Болибок – тот за свадебным столом первый едок, да и все остальные чествуют Баско и его супругу. И торжище, пожалуй, сегодня пустует, раз в палисаде веселый праздник.
Еле соображая, что делает, Солнцедар дотащился до старых костровищ, где в конце прошлой седмицы лельничала молодежь, прилег на траву. «Это не любовь меня сломала, – подумал. – Это что-то другое. Хорошо, что в моей котомке есть Груздевы зелья на любой случай».
Солнцедар вынул из котомки заветный кожаный кошель, но в глазах предметы начали предательски множиться, и он рассыпал и перепутал мешочки с порошками, которые были в кошеле. Теряя способность мыслить, юноша, решил, что отравился. По всем признакам выходило, что в Тихониной сурье кто-то разболтал грибное зелье. Синий гриб или бледный, догадаться мог бы лишь старый вех. Но лешего рядом не было.
Солнцедар отполз на берег Ускола, уронил голову в воду, стал пить, что оставалось сил. Через миг он ощутил режущую боль в утробе. Выпитое им выплеснулось в реку. Несколько рыбешек сиганули из глубины к человечьей слюне и желчи, но испугались и ушли восвояси. Превозмогая боль и слабость, Солнцедар несколько раз пил очистительную речную влагу и исторгал её, спасая себя, как учил его Груздь на уроках лимии. Следовало уравновесить жидкости в своем теле. Иначе он не только седмицу не узрит Гарну, но и вообще никогда никого не увидит, кроме богов, к которым ему проторила путь Тихонина сурья.
Солнцедар попробовал разобраться в рассыпанных по траве снадобьях. Кажется нашел нужный порошок, лег навзничь и всыпал всё содержимое рыбьего пузыря себе в нос. Зажал ноздри рукой. Чихать было нельзя. Крепился, дышал ртом, хотя снадобье нестерпимо зажгло носоглотку и лоб, и глаза, и горло, и мозг юноши лопнул.
* * *
Солнцедар очнулся от холода. Солнце зашло. Сколько он пробыл в забытьи: част или коловорот? Огляделся. Кругом никого. Из палисада доносится пение. Возможно, это вечер все ещё той же зловещей сузаботы, и, если враги пойдут искать его труп и встретят полуживого, то добьют. Его руки ослабли, и он не сможет противиться злодеям. Или никто его искать не станет? Солнце сядет, и придут. «Голоден, как волк, значит, ещё поживу!» Пошарил в золе и, – вот удача! – пальцы ткнулись в мягкий холодный комок. Репа! Забытая, испеченная семь дней назад, но ещё не иссохшая и не прокисшая. Подкрепил силы. В котомке нашелся кусок черствой лепешки. Запил из реки. Утроба не откликнулась болью. Смерть опять не дотянулась до его сердца.
Солнцедар решил переплыть на другой берег Ускола, низкий, заросший камышом. Там, по крайней мере, можно отлежаться, затаившись, а завтра вернуться к Груздю. Требовалось посоветоваться и пополнить запас целебных снадобий. Ещё бы и несколько сребляных денежек не помешали.
Солнцедар сбросил с себя всю одежду, свернул её вместе с котомкой и, держа в левой руке поклажу, погрузился в воду. Сразу ощутил, как ослабила его отрава. Едва не утонул. Напряг все силы и, тихонько загребая десницей, поплыл. Течение отнесло юношу ещё дальше от палисада. Боги ему собили. У русалок он перенял искусство даже на болоте из камышей быстро сплетать сухое логово для отдыха. Устроившись в тростниках, укрывшись рубахой, юноша уснул, но не крепко.
Человеческая речь разбудила его светлой ночью. Солнцедар прислушался. На врагов не похоже. Смеялась женщина. Басовито отзывался мужчина. Солнцедар разобрал знакомые голоса. Чудо. Это были неугомонная Баянка со своим мужем. Любительница ночного купания с шумом плюхнулась в воду, ахнула, быстро заработала руками и устремилась к середине реки прямо по лунной дорожке. Лягушки, с сумерек тянущие своё однообразное блеяние, примолкли от испуга.
– Лада моя, меня обожди! – услышал Солнцедар вопль Юско.
– Ныряй у берега. Но за мной не плыви, ведь ты пьяный. Русалкам легкая добыча. Утопнешь! – донесся до Солнцедара голос Баянки. – Костер разведи! Я быстро обернусь.
Сильная молодая женщина отфыркивалась, но держала голову над водой, иногда загребала на боку, разрезая воду плечом. Значит, сынок её пошел на поправку, раз Баянка воспрянула духом и телом. Словно судьба вела её к Солнцедару, или это речка отнесла её к убежищу беглеца? Юноша привстал и пригляделся. Пловчиха была уже совсем рядом, на мелководье. Нащупав илистое и утыканное остатками водных растений дно, она встала, перевела дух. На голове Баянки был веночек из полевых цветов, набухшая коса свисала ниже спины, почти до самой воды и тянула голову Баянки назад. Её светлое и гладкое, как из белой глины слепленное искусным ваятелем, тело блестело в лунном свете и, как выразился бы старый вех, восхитило бы самого придирчивого ценителя женских прелестей.
«Мать моя Макошь, – подумал Солнцедар, – боги шлют мне пособу, хоть я им и не молился. Просто не успел. Завтра помолюсь».
Забыв о том, что и сам он совершенно наг, даже кожаный обруч с головы где-то потерялся, и его волосы распушились по плечам, придавая юноше сходство с лесной нежитью, Солнцедар громким шепотом позвал:
– Баянка! Это я, Солнцедар. Не бойся!
– Ахти! Мамочки! – Баянка присела от неожиданности, погрузив бедра в воду, озираясь и не видя ещё Солнцедара. – Ты с кем? Что тебе тут надобно? Кого стережешь, соромник?
– Один я. И не зрю на тебя. Не стыдись! Я тут пьяный заснул, – соврал Солнцедар.
– Да где ж ты, Солнцедаре, сокол мой ясный? – уже смелее спросила женщина. – Покажись, а то я боюсь. Уж не водяной ли меня заманивает?
– А из каких цветочков ты веночек сплела. Я чаю, не из одуванчиков?
– Полевых сейчас нарвала. Всяких-разных. Ага, вот ты где!
«И зачем это я спросил Баянку о её венке?» – растерянно подумал юноша. А Баянка смело прошлепала в камышовые заросли и уставилась на сидящего на охапке сухих камышовых стеблей юношу, прижимавшего к телу скомканную одежду.
– Что-то ликом ты черен, Солнцедаре! Неужли перепил крепкой сурьи? Да ты никак весь голый, соколик! – воскликнула Баянка, забыв от неожиданности, что и у неё самой из одежды имелась лишь лента в косице да веночек на макушке. – Верно, Велес нам с тобой ворожит ныне. Я о тебе только что думала. Да так размечталась, что вспоминать соромно.
– А что Белотурчик? - перебил красноречивую молодуху Солнцедар.
– Стал поправляться. Я твое зелье ему дала. Он уснул теперь. Чудо! Огневицы уж нет. И мы с мужем – на речку. Я ведь несколько дней из земляны не отлучалась, взопрела, а я люблю быть гладенькой и чистенькой. Дотронься-ка до моей ноженьки! Правда, не кожа – полотно тонкое? Руку не отдергивай, будь мне послушным.
Солнцедар застеснялся и отвернулся, спросив:
– А почто ты думала обо мне, Баянка?
– Так ведь исполать тебе за сынка ещё не сказала? Полегчало ему лишь после твоего зелья. Из чего же такое чудное снадобье? В Козьем ли Доле сотворено?
– Если отвечу, что из хлебной плесени со жженым белым камнем я сам зелье сие натолок, не поверишь же! Лучше передай всем в Мирно, что я скоро вернусь. Может, к заперунице. Чтобы никто не искал меня.
– Ещё как ищут! Шерстипуд как не узрел тебя за свадебным столом, так и взбеленился! Что же енто за свадьба без княжича, мол! Вран тотчас велел гридням тебя сыскать. Да полно болтать! Ты дичишься меня, юнош? Я тебе сейчас исполать скажу, отблагодарю за сына-то.
– А тебя уж, голубонька, муж кличет!
С другого берега донесся тревожный зов Юско:
– Лада-ладушка! Ты где? Не видать!
– Да тут я! – пронзительно визгнула Баянка, оглянувшись. – Не ори! Я раков ловлю, а ты распугаешь. Сей же част их и напечем в золе! Знай себе костер ворочай! – И нагнулась к Солнцедару. Прошептала. – Ты не дичись, княжич! Я ж тебе как матушка! Дай-кось свое тряпье, брось его, меня обними! Я узрела: могуч ты, Солнцедаре, и полюбят же тебя все бабоньки в Мирно! Счастлив ты будешь, витязь, только меня не дичись!
– Мы же друзья с тобой, голубонька!
– Друзьями и останемся!
– Ты же мужняя жена, Баянка-озорница! - вяло сопротивлялся Солнцедар. -Перестань. Не щекочи меня, а то охну!
– Тише, тише! А мы не скажем никому! А и узнает кто, – Баянка гладила Солнцедара своими влажными ладошками по плечам, по груди и по животу, – так беда невелика. Тебя, как княжича, сечь плетьми не посмеют. А меня Юско, если и стеганет ремнем, то – небольно. Он меня любит. Или я для тебя некрасивая?
– Красивая! Только сердце мое уже к другой девице прикипело. Не могу я пред богами тебя своим сердцем оделить!
Солнцедар отстранился от Баянки.
– Какая ещё девица? – встревожилась красавица. – Чаянка, плотникова дочь? Нет! Веринка, бортникова племянница? Нет! Любава, Шерстипудова внучка? Ну уж нет, Любава - квашня толстая! Может, зазноба твоя из Козьего Дола? Так этот палисад далече! А Олены Гончаровой-то, самой молоденькой красотули, уж нет в живых!
– Тайна это, друг мой Баянка! К мужу плыви от греха подальше!
– Уж не Гарна ли тебя приворожила?
Солнцедар промолчал и отвел глаза.
– Если это Гарна, то о ней забудь. Непутевая ворона! На своей свадьбе давеча нахлебалась браги так, что едва под стол не уползла. Тетка Резвана мне баяла, Баско её в земляну на руках отнес уже обеспамятевшую. Велес меня подери, если радость охотничку – с бревном-то миловаться!
Солнцедар закрыл лицо руками. Баянка развела его руки и прошептала примирительно:
– Ты, верно, безбородый, и не пробовал ещё красоты девичьей? Не красней, юнош! Насильничать тебя не стану. Давай, хоть поцелуемся, что ли? Чтобы ночка не напрасно пролетела!
Баянка прильнула к потрескавшимся губам княжича, и парень обнял её за плечи, уронил рядом с собой на колючий тростник. Солнцедар решил, что нельзя обижать озорницу своею холодностью. Один поцелуй, пожалуй, не повредит, не опошлит его романтической влюбленности в черноокую жену охотника.
* * *
Целоваться Солнцедара научила Искра. В одно лето всю теплынь русалки опекали подростка, который к той поре вытянулся, возмужал и окреп под воздействием постепенных и постоянных упражнений, которые заставлял его делать старый вех. Солнцедар так привык к Дане и Искре, что совершенно не стеснялся этих женщин, хотя их особенная красота завораживала и восхищала его. Мальчик любовался русалками целомудренно, как любуется человек случайно встреченной грациозной ланью или стройными березками, или редкой птицей, поющей свои звонкие трели на ветви старого явора.
Наперво русалки обучили Солнцедара плаванию и жизни в воде, приучили не обращать внимания на холод и терпеть голод. И только что русалочья первая наука пошла ему впрок, не дав утонуть, расслабленному отравой.
Сейчас же Солнцедару потребовалась вторая наука русалок, наука любви. Искра сказала ему как-то под вечер, что Солнцедар уже большой мальчик. Когда в озябь он вернется на житье в Козий Дол, то девочки станут обижаться, если он не уделит им внимания, не приласкает кого-нибудь из них, не начнет отличать от других, не оневестит хотя бы шутейно. Девочкам важно, чтобы их невестили уже сызмальства. Это развивает в девочках гордость, заставляет их следить за своей внешностью, умываться и расчесывать волосы. И, следовательно, в косах у девочек не заведётся докучливое Велесово воинство: вши, блохи, моль, тараканы, мокрицы!
Груздь отлучился куда-то по своим делам. Удалился на долгое время в палисады менять белую посуда на зерно, горох, ткани. Оставил воспитательницей княжича свою темпераментную и взбалмошную дочку. Искра же, решив заняться просвещением мальчика, начала урок ночью при лунном свете, чтобы вся её наука выглядела для подростка загадочной магией. Искра облачилась в рубаху из тонкого полотна и уселась на раскоряченный пень, чтобы Солнцедар мог дотянуться до её лица губами. Так-то он не доставал и до груди высоченной веханки. Мокрая шерсть стелилась по её телу, а голову украшал венок из водяных цветов. Дидила осыпала её стелящиеся по плечам русые кудри сребляной пылью. Это была уже не Искра, а сама богиня Джива, могущественное и прекрасное порождение первобытных стихий.
– А подь-ка сюды, малец! Чего скажу тебе на ушко, потешное! – молвила Искра и поманила Солнцедара пальчиком. – Вот и ты так девочке глаголь. Только величай её как-нибудь ласково: голубонька, козочка, рыбонька! И с младшеньких начинай, а то старшие могут тебя и засмеять, если не по нраву им придешься.
– У меня сестра есть Теша. Сестра названная. И самая младшая. Её каким прозвищем подманивать?
– Назови её «утешение мое». Волосенки у нее темненькие?
– Нет, не темненькие, а рыженькие.
– Тогда это совсем упрощает дело. Ты скажи ей так: «Солнышко мое ненаглядное, сядь ко мне на коленочки, станешь утешением моим, а не Тёшей-дурочкой конопатой!» Про дурочку конопатую, конечно, ты не добавляй!
– Я запомню. А дальше что?
– Что? А вот, что! – и с этими словами Искра цепко схватила Солнцедара одной рукой за плечо, а другой за волосы, и подтянула его к себе вплотную. Мальчик и мигнуть не успел, как горячие губы Искры уже впились в его рот, раздвинули губенки и присосались к его зубам!
– Нравится, голубчик? – спросила Искра и повторила поцелуй.
Солнцедар растерялся, промычал в ответ, не отрываясь от губ Искры. Он не имел смелости признаться русалке, что давно мечтает о ней, что она является ему в снах, и он просыпается весь в холодном поту, не понимая, что происходит с ним, и что-то меняется во всем его теле. Сила из мышц на руках и ногах переливается в живот. Сладкое тепло из утробы подымается до самого кадыка, прерывает его дыхание, сердце часто-часто колотится, и он умирает, корчась в судорогах. Но кончина эта до безумия приятна.
– А нос поверни, головку чуть на бок склони, иначе носы себе намнете со своей конопатой Тёшей-то! – поучала Искра. – На следующее лето поведаешь мне все и без утайки, угодишь ли ты девочкам. А я определю, способный ли ты ученик, Солнцедаре, или, как многие, – солома бесталанная! Неужели не нравится?
– Если честно, то нравятся, Искренушка, мне твои поцелуи, только рыбой изо рта пахнет, не прогневайся, дево!
– А от тебя – луком и потом из подмышек, юнош! – усмехнулась Искра. – Тут уж не увернешься. Кто чем сыт, тот тем и смердит! Терпеть надо! И слюни-то свои подбери, не пускай их мне в рот. Надо нежности больше. Уж забыл, конечно, как у мамки молочко сосал? Теперь ты меня поцелуй.
Солнцедар растерялся, окаменел.
– Глаза-то не пучь, словно рак! Вон, плечи какие могутные отъел на Груздевых харчах. Обними меня и сильно сожми. Дави, как, если бы задушить меня пожелал. Не робей. Тетка Искрена тебя плохому не научит! Целуй же, Велес тебя побери, этот пень уж мне все седалище исколол.
Солнцедар быстро чмокнул русалку.
– Не в щеку, а в губы, безглуздый!
– А ты с кем целуешься, Искра? Тебя кто научил сему?
– Есть в других землях ещё вехи. С ними и целуюсь. И не отвлекайся от дела. Завтра Груздь вернется. При нем не очень-то поучишься. Надо всю науку сегодня за ночь тебе одолеть, усвоить, затвердить. Знаешь, как вехи бают: неученую лисицу и заяц проглотит!
Они учились всю ночь. Лежали рядом на узком карнизе в пещере, закутавшись в шкуры. Пышная тончайшая шерсть русалки оплела все тело Солнцедара. Искра смеялась, а он гладил и ласкал её гибкое тело и целовал, целовал, целовал…
Солнцеворот минул и Искра, улучив момент, когда Груздь был в лесу, поцеловала юношу и выспросила у него, пригодилась ли ему наука нежных слов и поцелуев.
– Сначала не пригодилась. А к концу озяби все земляны снегом замело. Затосковала ребятня. Выцарапались из сугробов. На постыпулах к соседям перебежали. Батюшки, мой и ихний, в тот день со старшими братьями – в лес по дрова, матушка ихняя с теткой Милицей, нашей, значит, матушкой, тоже куда-то удалились за шитьем. Вот и принялись мы с соседской ребятней в палочки играть.
– А это как – в палочки? – заинтересовалась Искра.
– Я придумал. Девчонкам полюбилось игрище сие! Налучили лучинок на всех, чтобы каждому по счету одна лучинка. Все длинные, а две короткие. Агний и Бахарь, как самые маленькие, не участвовали, только лучинки держали. Один – для мальчиков, другой – для девочек. Нас было четверо больших мальчишек и шестеро девочек, все, кроме Тёши, старше меня. Но это не главное. Вот, мальчики тянут палочки у Агния, а девочки – у Бахарька. Тот мальчик, который короткую палочку вытянул, целует девочку, которая короткую палочку также вынула. А остальные глядят во все глаза, завидуют, дожидают, что в следующий раз им счастье выпадет!
– Хорошее игрище! – обрадовалась Искра.
– Так и перецеловали мы всех девчонок. Никому не обидно, по то, что все по правилам игрища. Боги счастьем нас одаривают, ведь. Ничего личного!
– И кто же из девочек лучше других целуется? – поинтересовалась Искра и нахмурилась.
– Лучше всех у Забавки целоваться получалось. Все мальчишки с этим согласные.
– Неужели и меня превзошла эта Забава?
– Нет, конечно. Они же девочки. Как им с тобой, Свет-Искрена, сравниться.
– Только и всего? Играли, а после не целовались? – вздохнула Искра.
– Я как-то раз хотел, как ты учила, Тёшу, как самую глупенькую, подманить. Все сделал, как в прошлую теплынь с тобой. А Тёша меня кулачком по губам. И молвила: «В игре можно, а так – ни-ни!»
Солнцедар решил не рассказывать все подробности и все приключения своей жизни в семье Путяты-Бортника. С какой это стати ему откровенничать с речной девой?
– А я тебе нравлюсь, соколик?
– Нравишься, Искра! Я только о тебе всю озябь и мечтал!
Русалка засмеялась и нырнула в реку. Через миг высунулась из воды по пояс, так что её розовые острые груди, проткнув обвисшие мокрые волосы, сверкнули на солнце, и позвала:
– Так чего же ты медлишь? Плыви скорее за мной в камыши! Пока не вернулись тятенька и Дана, я тебя там по-настоящему поцелую, маленький мой!
* * *
Солнцедар вернулся из мира своих воспоминаний к действительности и прервал затянувшийся поцелуй с Баянкой.Баянка застонала, неохотно расцепила свои объятия:
– Я не молю тебя, юнош, меня жалеть! Прощай! И помни, что, если зазноба заморозит твое сердце, то я его тебе всегда отогрею. Да что это с тобой такое, Солнцедаре?
Баянка перепугалась. Солнцедар, едва передвигаясь, на четвереньках дополз до воды, и содержимое его утробы излилось на сырую глину.
– Баянка, плыви! Видишь же, что я ныне не годен для утехи! Ох, и крепкая же сурья у гридней на конюшне.
– Тебе, и впрямь, пособа потребна, юнош!
– Теперь уходи. Через седмицу увидимся.
Баянка заботливо склонилась к Солнцедару, погладила по голове. Ей захотелось нежно поцеловать его на прощание, хотя бы в лоб. Она откинула длинные волосы с чела юноши и вдруг сама изменилась в лице. Заметив в неверных лучах Дидилы шрамы на лбу и нащупав их под волосами княжича, испуганно прошептала: «Чужая личина? Оморочь! И впрямь, оморочь!». Попятилась в воду и быстро поплыла восвояси, а Солнцедар, одевшись, заковылял по низкому берегу Ускола, спотыкаясь и падая, проваливаясь в неглубокие болотины, прочь от Мирно. Он мечтал вновь очутиться под уютными и безопасными каменными сводами пещеры старого Груздя и веселых русалок.