Князь Солнцедар. 30.

Глава 7. Светлячки

Предыдущий фрагмент книги. * Начало книги. * Оглавление. * Словарик.

Дидила, сильно похудевшая за седмицу, явила свой ополовиненный лик миру из-за леса. В её бледном свете показались из-за деревьев ловцы. На руках они несли Любаву. Две другие девушки, изображавшие светлячков и не пойманные, плелись сзади. Ловцы задали задачу толстунье, которую, как полагали парни, ей не решить. Значит, быть ей уроненной в воду под общий смех.

Все уселись вокруг костра, запыхавшиеся, веселые, со смешками, отпили из кринок браги, развязали глаза изловленной беглянке. Она жадно приникла к кринке, перевела дух и сказала:

– А вот знаю точно, кто мял меня охально. Один за руки ухватил, другой за ноги к земле прижал, поваливши. Чуть на муравейник мы не грохнулись. Вот тогда бы потешились!

– А кто же третий? – спросил рыжеватый долговязый парень.

– Ох, голова от браги кругом пошла! – Любава стала отряхивать рубаху, поправила на голове веночек. – Третий, Сноповяз, самый наглый, твой дружок Ярко Маленéц.

Любава кивнула на чернявого паренька, которому грамота была нелюба. Тот вскинулся, заголосил: «Не я, не я! В воду её!»

– А я глаголю: ты Маленец.

– Почто же я, а не Сноповяз?

– Ну-тко, подружки понюхайте Яркину телогрею. Чем пахнет?

– Мятой, – сказала девушка, сидевшая ближе всех к обвиняемому.

Парни молчали, посмеивались, мол, не докажет, в лесу темень непроглядная.

– И этот запах не случаен. Как начал ты меня щекотать, кстати, совсем неинтересно, я тебе наплевала на телогрею. Я сосу леденец мятный. Не простой леденец, заветный, княжичем мне подаренный. Пото и твоя телогрея, Маленец, теперь мятой пропахла. И это ещё не все. У тебя, Ярко, усики, а у других парней усов нет, лишь бородки пробиваются. Я твои усики языком облизала. Тоже мятой должны пахнуть. Учнет с тобой Верея целоваться, так и почует!

Девушка, сидевшая рядом с Маленцом вспыхнула, сказала обиженно:

– Когда же ты, негодница, успела? Облизать-то?

– Целовал он меня, вот я его и облизала!

Верея ударила кулачком Маленца в бок. Оба они сильно покраснели и напряглись.

– И ещё одно есть у меня против Маленца. Покажите-ка, парни, ручонки. У кого персты самые черные, углями замазанные?

– У Ярко, – сказал Сноповяз. – Знамо дело, он угли вам делил. Должно, не успел длани отереть, когда ловить светлячков тикал. Ну и что?

– А то, Сноповяз, что отер-таки свои персты Маленец. О мою рубаху отер. И руки у него теперь чистые, но не совсем.

Любава, покачиваясь, встала у костра и в свете пламени и луны, предъявила собранию измятую рубаху, на которой повыше её коленок, темнело пятно сажи. Все засмеялись, а Верея заплакала. Её отчаяние не нарушило общего веселья.

– Умна ты, Шерстипудовка, – признал Сноповяз. – Ныряй же, Ярко! Заслужил!

Парни одобрительно загомонили. Солнцедар пошутил:

– Ты, герой, давитель светляков, в таком месте оставил след, что, как честный витязь, должен теперь на Любаве жениться. Это я вам всем, как князь, глаголю.

– Ты не князь нам, – сердито возразил чернявый Ярко по прозвищу Маленец.

– Пока не князь. Солнцеворот всего и повременить, – ехидно улыбнулась Любава, – а там уж Солнцедар меня защитит и прикажет тебе жениться. А я и теперь согласная!

– Да ну вас! – махнул рукой Ярко и затрусил к реке.

– Иди, иди, ловец, – напутствовал его Сноповяз. – Раков разгони, чтобы наших дев они своими клешнями не помяли.

– В том же месте! – добавил кто-то из ребят и повалился на траву, задыхаясь от хохота.

– Не плачь, Верея! – обняла Любава подругу за плечи. – Сё - игрище. Не по правде мы целовались. Не люблю я твоего Ярко. А он меня? Не уверена.

– Самое время в речке омыться от дыма, пока Дидила светит, – сказала третья девушка. – Зырьте-ка, от других костров все уже в реке. Замутят они водицу.

– Тикай со мной, Верейка, – предложил Сноповяз, схватил огорченную девушку под локоть и потянул к реке. – Пособим Маленцу раков изгонять.

Вся компания посыпалась к воде. У костра задержались только Солнцедар и Любава.

– А ты чего же, Любавка, медлишь? – спросил Солнцедар. – Твои друзья уже купаются. Луна ярка. Воде тепла. Ночь коротка.

– Спасибо за леденец, княжич. Выручил меня. Пособил озорников посрамить.

– Про ерепень-траву помнишь? Глаголь, пока мы одни.

– Ерепень-траву знает только Вран. Других старцев я поспрошала – только руками разводили. А Кряж баял, что Вран сок сей травы коням подмешивает в пойло, чтобы они на кобылицах не уставали. Ну, ты понял? Только ты для сего дела эту траву не жуй. Для людей она отравная.

– Не пытал тебя Вран, зачем тебе ерепень-трава, кто сказал тебе про сию травку?

– Пытал, да я вывернулась, смолчала.

– Умничка, дево! Теперь напомни мне, где Сомий омут. Я запамятовал, странствуя, где у нас здесь что. Мальчонкой, конечно, знал. Не за сим ли косогором?

– Верно, княжич. Пойдем, погуляем, я тебе запруду покажу.

– Не ту ли запруду, где шерсти пуд? – пошутил Солнцедар.

– Храни меня, Макошь! Ту запруду я никому не покажу, – смутилась Любава.

Они пошли вдоль берега Ускола через косогор по тропе, наблюдая, кто и где резвится в эту теплую и безветренную ночь.

– Глянь-ко, княжич, Баянка плывет, – указала на черную, как уголь, далекую поверхность Ускола Любава. – И за ней кто-то увязался. Догонит ли?

И в самом деле, Солнцедар разглядел, как ровно и смело рассекает гладь воды молодая жена медника. За ней, смешно хлопая руками, весь в брызгах, плыл Болибок, отставал, но не унимался, не терял надежды приблизиться к обнаженной купальщице.

– Эй, бортник! – воззвал Солнцедар. – За единой пчелкой погонишься – а весь рой упустишь!

Купальщики не расслышали, а Любава засмеялась и ещё добавила веселья, спев несколько довольно откровенных частушек.

– Поздно гулять-то. Тебя дома не заругают, дево? И рубаху-то ты замарала.

– Деда с братовьями до свету не добудишься, а родители далече. Кто ж заругает?

– Где родители?

– Тятенька с матушкой в дальние луга уехали надолго. Ныне же – укосница, седмица первого покоса. Скоро сенцо привезут, овин забьют. Приходи с ночевою, помнем с тобой сенцо-то. Только как бы меня за то не спалили, как Олену-Костромицу!

– Я найду злодеев. Дай срок. И ты мне уж в этом пособила, Любавушка.

– Сию седмицу ещё русальей нарекли, – продолжала болтунья, уцепившись за локоть Солнцедара. – В русалью седмицу никто в Мирно полы не метет и одёжу не стирает. Нельзя. Русалки не любят, чтоб их нечистыми полотнами в воде хлестали. Отомстят. Нельзя также прясть, сучить пряжу, нитки красить, ткать, шить. Иначе зашьешь русалице глазоньки или хвост её к своему платью приметаешь, так она после весь солнцеворот повадится ходить в твою земляну или учнет по ночам пищать под кватыркой. Все семейство исхудает, а то и помрет.

– Страшное баешь, дево! Разве зырил кто из макошан русалиц?

– Да как же не зырили! Твой же дед русалицу истребил, слава Роду, спалил, страшную, мохнатую. То все знают, помнят. Исполать деду твоему поют. И я сомневаюсь: зря тебе старцы повелели земляну в эти дни строить. Сгниешь ты, молодец, в ней от чар русальих!

«Похоже, эти чары уже подействовали и на меня, и на вдову Ружену», – подумал Солнцедар.

– В русалью седмицу ничего не строят, в поле не работают, а ребятят в лес не пускают. А почто им в лес забредать, коли там даже полуница ещё не поспела. Лишь косить дозволено, пото, что русалицы острой бронзы стерегутся. А вот и запруда.

– А ведь и к воде приближаться в русалью седмицу тоже заповедано…

– Вообще-то нельзя. Но ты, княжич, ведь не сробеешь? Давай вдвоем в Сомий омут нырнем? На другом берегу – багно, а тут скалы белые и дна нет. Зато вода чище, чем в роднике. Мне рубашечку бы освежить, а я русалок боюсь. Одна не окунусь.

И словно бы в подтверждение опасений Любавы посреди заводи громко плеснула огромная рыба, может, старый сом, погнавшийся за лягушкой, а может, и русалка.

С взгорка они спустились к запруде, образовавшейся у скального выступа косогора. Несколько старых деревьев накренились и повисли над водой. Упавшие в реку затонули у берега, их острые ветки торчали из черного зеркала омута, стволы же покоились в глубине. Луна освещала рябь на воде молочной полоской и крохотную полянку, на которой остановились княжич с девушкой.

– А ответь мне, княже, по совести. – Любава повернула к нему лицо и подставила его лучам бледно-голубого светила, моргнула глазенками, опушенными короткими, светлыми, как щетинки поросенка, ресничками. – Пригожая я, ай страхолюдная? Не так спросила. Вот как надо: в меня может парень влюбиться?

– Ты восхитительная! – Солнцедар приобнял за рыхлые лопатки толстушку, едва достававшую ему до плеча.

– Чаво-сь?

И Солнцедару пришлось второй раз за эту ночь, готовившую ему всякие неожиданности, в чем он не сомневался, растолковывать смысл слова из древнего, общего для лесных тайных обитателей и первых людей, языка:

– Восхитительная, значит, забавная, миленькая и добрая! К тому же умненькая! Я узрел у костра, как на тебя все парни жадно глядели, словно хорты голодные на ярочку.

– Ярочка и есть, но толстая. А в толстых не влюбляются герои.

– Кто тебе сие глаголил?

– Все знают. Вот, у Баянки лядвия толсты и чресла широки, да сама она, как елочка, стройная: снизу – широка, кверху – узка. И Гарна высокая, может, и тебя повыше, а тоненькая, как колосок. И даже Верея-мокроглазка своими длинными ногами похваляется. Зырил, как быстро согласилась она, зареванная, купаться. Это пото, чтобы мослами своими тощими перед парнями похвастать. А во мне вага великая. И ноги коротки.

– Не очень ты, Любава, и толстая, – пожалел девушку Солнцедар.

– А ты, княжич, меня не важил? Спробуй.

– Как не важил, над костром крутил, аки пушинку, – улыбнулся Солнцедар, взял девушку под согнутые локти и легко поднял до уровня своих глаз.

– Справно! – обрадовалась Любава. – Тогда поцелую тебя. У меня ведь все ещё леденец за зубами.

Любава ткнулась в щеку княжича своим курносым носиком и впилась в его верхнюю губу с внезапной силой. Солнцедар вскрикнул от боли и выпустил толстушку из рук.

– Вот теперь и нырнуть – самая пора, – ахнув, засмеялась Любава.

Девушка молниеносно стянула через голову свою рубашонку, ухватив её за подол руками накрест, скинула лапотки и, уверенно сохраняя равновесие, взобралась на ствол склоненного к воде дерева. Она улеглась на него, болтая ножонками, покручивая в руке свой веночек, и взглянула на Солнцедара.

– Ты же собиралась, дево, одёжу полоскать, так в ней и окунулась бы.

– Разве тебе, витязь, на полотно интересно зырить?

– Когда без всего, то, конечно, занимательнее, – вынужден был согласиться Солнцедар. В душе он потешался над забавной девчонкой.

– Чего же ты стал, идол? Ныряй уже. Только слово дай, что меня не тронешь, не спортишь.

– Любава! Мы же с тобой друзья! Ведь так? Значит, я не могу тебя обидеть. Я же ведь не дикий из закатных земель. И нас Дидила видит.

– Ободрил деву!

– А ты, Любавушка, голого видала, ай нет?

– Почто вопрошаешь?

– На древе висишь, а вдруг сомлеешь? В воду сорвешься и там захлебнешься!

– Не сомлею!

Солнцедар, не спеша, освободился от телогреи и широких полотняных штанов-ноговиц. Согнув руки, напряг мускулы, пропел:

– Гай тебе, удаль молодецкая! Гай тебе, девица-краса!

– Зрю я, витязь, удальцом ты уродился. И маленцом тебя бабы не прозовут, – засмеялась Любава. – Теперь могу и с веночком расстаться.

Девушка что из силы бросила венок на середину омута, приговаривая:

«Ты плыви веночек девичий
До русальего до терема,
Ворожи мне русалица задобренная,
Пошли мужем юношу хороброго,
Пригожего, умильного,
С женою ночью сильного!»

Солнцедар осторожно погрузился в воду. Опытная Дана предостерегала его не нырять, где дна не изведал. А вот сама и не соблюла это правило, и нет её теперь. Он провалился в необычайно теплую воду по плечи и ощутил под ногами твердь утонувшего бревна. Вода и вправду была чистой, луна просвечивала глубоко, и он видел пальцы своих ног и в черной глубине мечущиеся стайки небольших серебристых рыбок.

– Дивное место этот Сомий омут! – не удержался от восклицания юноша.

С плеском и аханьем соскользнула в воду с дерева и Любава, поплыла на середину запруды. Солнцедар нырнул с открытыми глазами, в несколько гребков настиг девушку, ноги которой переливались в лунном свете в пузырьках, вынырнул рядом, напугал спутницу.

– Бойко плаваешь, – похвалила его Любава. – Где учили? В Козьем Доле, я ведаю, Ускол мелок. Не для ныряния, для кур купания. Скажи честно, у тебя там была дроля? Может, и сейчас есть?

– Ох, любопытная! Дело сие давнее. А вот ответь про недавнее: крепко в лесу ты целовалась с Маленцом? А? Светлячок ты непроворный! Он парень, я чаю, неплохой?

– С Маленцом Верея целоваться любит, а я – нет. Ярко – бойкий, но маленéц он.

– А я, значит, не маленéц?

Любава не ответила, скрылась под водой и вынырнула довольно далеко. Фыркнула и прощебетала:

– Пора возвертаться! И как можно шибче, княжич. Я – дура. Ведь и подумать о нас могут, что мы тут творили?

Подплыли к берегу. Солнцедар встал на бревно.

– Здесь разве дно есть? – спросила, сплевывая воду, Любава. – Ой, нахлебалась. Лягва я неловкая!

– Я на бревне, не на соме. Мне до рамен вода. Тебе до бревна не достать. А ты хватайся за мои плечи, охолонь. Высок берег, камни скользки, да как-нибудь уж выкарабкаемся.

Солнцедар притянул белую, мягкую и горячую, как свежеиспеченный колобок, Любаву, повернул за плечи и прижал к себе спиной. Левой рукой обнял её под грудями, правой огладил ей животик.

– Так ладно? – осведомился.

– Ладно, – кивнула Любава и тяжко вздохнула.

– Верно в песне пели давеча, про шерсти пуд. Если уж и не пуд, то полпуда шерсти мы с тобой в эту запруду запустили, – пошутил Солнцедар. Ему было легко и весело.

* * *

Глубокой ночью княжич приплелся к своему жилищу, проводив Любаву до самой земляны Шерстипуда и проплутав потом между плетнями по незнакомым и забытым улицам. Луна ушла, рассерженная их грешным озорством в Сомьем омуте. Царила кромешная тьма. Собаки сонно порыкивали, уханье ночных птиц доносилось со стороны леса. Всю дорогу любознательная девушка задавала ему вопросы, а он по мере знаний, отвечал. Им вдвоем не было скучно ни одной минулы.

– А что бают в Мирно про набег, когда батюшку моего убили, – спросил, подходя к частоколу, Солнцедар. – Ты сама-то помнишь. Ты же не совсем малая была.

– Боги спасли! – вздохнула Любава, поеживаясь в отсыревшей рубахе. – Мы с тятенькой косили на дальних лугах в ту ночь.

– Что ж люди вам после глаголили?

– Непонятный был тот набег. Многих злодеи порешили в ту ночь, но лишь тех храбрецов, кто из своих землян повысунулся. Княжий терем ограбили, но не сожгли. Дикие все сжигают. Значит, не дикие? Земляны простолюдья и гостей торговых почти не грабили. Гридней в конюшне заперли, а могли бы и всех переколоть. И в полон-то почти никого не забрали. Твоих сестер, слуг, детей из ближайших землян. Гарну и Баянку, например, не тронули. Земляны их далече от терема. И куда подевались захватчики сии, никому не ведомо. Знать, в дальнюю восходную землю сбежали, так ведун глаголил.

– Кто же уцелел из защитников?

– Кречета, воина хороброго, у врат всего окровавленного подобрали. Отец его, Вран, знахарь мудрый, богам жертву принес. Боги Кречета исцелили. Тихоня похвалялся, что ему злодеи череп пробили. Всем казал свой шелом с дырой. А могли бы вороги всех истребить и полонить, сонных-то. Хранили нас боги, слава Макоши!

У своей земляны Солнцедар затаился, прислушался. Кажется, внутри никто его не подкарауливает. На ощупь пробрался внутрь. С полки взял кремешки и пух, выбил искру, раздул огонек в очаге, где ещё днем сложил сухие лучинки шалашиком. Оставалось немного пищи в прикрытых от мух плошках, но юноша решил сберечь её на завтрак. Веки его склеивал сон.

Откинув на полатях кошму, Солнцедар обомлел. На него смотрела, весело улыбаясь, Баянка. Её уже почти высохшие волосы цвета спелой ржи протянулись вдоль тела до коленей, закрывая и груди, и живот, как пеленой. И пахли они речными улитками.

– Разбудил меня, соколик! – вздохнула непокорная жена медника. – Что же ты дролю себе на лельнике не нашел? И в земляну к себе не привел? Уж я бы ей сей миг косы повыдергивала. Или тебе мирненские девы не красны? Или сам ты сробел? Что же ты замер, соколик, как яровик, сову узревший? Надеюсь, ты не думал, что эта ночь для тебя кончится слишком просто? Ложись! Уж утро скоро. Я тебя долго мучить не смогу, пото, что Резвана может пробудиться. Если я не явлюсь до света, то она Юско нажалуется. Юско мне без него лельничать заповедал. Ты сам виноват, соколик: замешкался на лельнике! Я чаю, тебя там игрища увлекли?

– Вообще-то, Баянка, я только о тебе и думал сегодня.

– Неужто помнишь мой поцелуй в камышах?

– Не только поцелуй! Вся твоя краса русалья передо мною, лишь глаза закрою.

– Речист ты, княжич! Я уже дрожу вся! Если люба я тебе, то и отведай!

– Кто же откажется полакомиться столь сахарной девой! – вздохнул Солнцедар. – Только я бы хотел, чтобы мы остались друзьями, я с тобой и твоим мужем, медником.

– Это решим после, – усмехнулась красавица. – Сначала проверим, как справишься со своим делом, мальчик мой.

И Солнцедар подумал: «Эх, ерепень-трава! Если осталась во мне хоть капля твоего коварного сока, не подведи! Зайца – Яриле, горлицу – Лелю завтра же пожертвую!»

И разделся.

После долгого поцелуя, Баянка потребовала:

– Не люби меня, пока не прикажу. Оставь в покое мои лядвия! И на цицки не дави, я ведь кормящая. Твое явье тело, плоть твою, я уже видела, а теперь буду сердцем другие твои тела обнимать. Баба, она ведь сердцем чует! Кроме меня ты никого ещё в Мирно не целовал?

Солнцедар затряс отрицательно головой, горячо прошептал:

– Ты ж моя златовласка!

– Верю, но с трудом. У тебя, соколик, сильное жарье тело, для мужей невидимое и притягательное для дев. Чую я его: так и полыхает, сияет и окрашивается радужно в краски твоих чаяний, желаний и намерений. Сей миг намерение у тебя только одно. Это понятно. И я твое жарье тело буду высасывать все до капельки. И останется у тебя лишь навье тело. Ты про навь, соколик, ведаешь? Так и бойся темной стороны нави, татьбы в любви, кражи чужой жены или невесты. Чужой жены не желай никогда! Я не в счет. Я тебе – старшая сердечная подруга! Отдавайся светлой стороне нави и обретешь радость, благодать и мою благодарность. После мне косу заплетешь, а теперь можно приниматься за дело, да не ленись, мальчик мой.

* * *

Утром, ещё до рассвета, когда Баянка торопливо одевалась, Солнцедар лениво спросил, кутаясь в кошму:

– Мы друзья?

– Он ещё спрашивает! Я не ведаю, как до своей земляны доплетусь, соколик. Коленочки дрожат, в очах темно. Не пожалел ты меня, окаянный!

– А как же Болибок? Мне давеча поблазнилось, увлечен он тобою?

– Был Болибок, да сплыл! Вернее, я от него уплыла. Вероятно, навсегда, слава Макоши!