Князь Солнцедар. 29.
Глава 7. Светлячки.
Предыдущий фрагмент. * Начало книги. * Оглавление. * Словарик.
В сумерках Солнцедар явился на берег Ускола, как и хотела отчаянная Баянка, вместе с ней. По улицам Мирно от земляны медника шли рядом, не таясь. Баянка заранее отшила ехидных соседок, заявив, что Солнцедар – её друг детства, что она его ещё малышом голеньким в корыте купала, пособляя княгине по хозяйству, что княжич ей, как брат, а для мужа её – лучший друг. И для всех макошан Солнцедар, спустя солнцеворот, отцом родным станет и вождем.
Солнцедар – в новой телогрее. Баянка сплела себе венок наполовину из одуванчиков, собранных ею в самых тенистых местах, поскольку повсюду одуванчики уже начали опушаться, и каких-то сиреневых цветков, источавших медовый аромат. Она искоса поглядывала на Солнцедара, рассказывала о новостях палисада, сводя все истории к тому, как напугалась она, дуреха, его шрамов, которые, как теперь всем известно, от когтей орла, побежденного княжичем ещё в детстве, а вовсе не оттого, что лесная нежить замаскировалась, позаимствовав у Солнцедара его кожу. Впрочем, у Баянки имелись смягчающие обстоятельства. Во-первых, Солнцедар был сам не свой, извивался змеенышем в камышах, рыгал, как пьяный боров. Во-вторых, он не воспользовался её расположением и не овладел её обнаженной красотой, что само по себе удивительно. Так люди не поступают, только чудища лесные, которым у людей приятно лишь кровь пить.
– Я же поцеловал тебя, Баянка! И совестно мне теперь перед Юско. Если уж обниматься нам с тобой, жено, то только – по-товарищески!
– Перед Юско? Ты передо мной виноват, соколик! Тебе что, а меня Юско бы – плетьми, кабы проведал.
– Не любишь ты его… И почто же за него шла?
– Мужа я люблю. Почти каждую ночь его ублажаю, как тебе и не снилось, юнош. Только я свободу ещё больше люблю. Мне макошанские строгости вот где, – Баянка похлопала себя по затылку, чуть не сорвав веночек. – А замуж меня выдали по то, что я уже три лета, как переступила круг, а никто не просватался. Верно, боялись мирненские ухари в свою земляну вольнолюбивую и своенравную женку привести.
– А Юско?
– Юско – старый уже и богатый. У него и меди, и среблы, и злата везде понапрятано. Юско умен. И не прогадал. Я ведь себя блюла. Девой ему досталась. А уж как он радовался после свадебного пира! А я ему глаголила тогда, чтобы не надеялся меня цепью к себе приковывать. Хотя он – медник. Он может цепь сковать!
– И ты ему со мной бы в камышах изменила? Доброму этому Юско. Не совестно тебе, Баянка?
– Кому совестно? Мне? Он бы должен радоваться. Ведь я как бы княжной стала. И Юско бы княжной обладал. А это как из меди злато получить. Чудо. А ты, княжич, мою мечту не исполнил. Но не надейся, что сегодня одним поцелуем от меня откупишься!
– Так вот ты почему ко мне ластишься! С родом Кречетов сродниться нацелилась? В княгини метишь, жено? Сладенькой жизни возжелала?
– Куды? Мне в княгини не надобно. Трудно княгиней-то быть и опасно. Завистниц много. А тебя как узрела, тогда-то, как ты Баско на мизинцах оборол, так и полюбила. Хочу от тебя дитё. У меня и от Юско-то богатырь, а от тебя, знать, великим героем вырос бы яворочек наш. Вот о том моя мечта. А ты: «Сладенькой жизни!»
– Не прогневайся, Баянка. А и что мне думать, когда ты, как мужняя жена, под плети попадешь, если прознают. Кабы ты девой была, то подумал бы, что влюбилась.
– А я влюбиться уж и не могу? Горько внимать тебе, княжич. Думаешь, я ветреная? Если по правде, то, как в былинах старики бают нам, я должна бы тебя сей миг оттолкнуть и удалиться с гордо поднятой головой. А я, дура, за тобой, соколик, волокусь. Может, и пригожусь тебе. Хотя бы для услады. А в жены к тебе навязываться не стану. Я ведь тебя старше, княжич. Не запамятовал?
– Ну, уж и старше! Лета на три-четыре, я чаю?
– А для утех я, хоть и широка в кости, а ещё очень пригодилась бы тебе, соколик мой. А ты бы мне дитятко чудной красы даровал. Не поскупись, Солнцедаре!
– Мать моя Макошь! Сколько огней! – воскликнул Солнцедар. Они вышли на косогор у излучены Ускола. Несколько стаек молодежи развели костры и готовились веселиться. Помимо кринок со свекольной бражкой кое у кого имелись глиняные плошки для игры «в светляки».
Игрище сводилось к тому, что в самый темный част ночи из костра выхватывали по угольку в плошку и, закрывая ладонью, убегали прятаться в лес. Это – девушки. А парни шли девушек отыскивать и ловить. Приоткроет дева уголек, подует. Он вспыхнет, как светлячок. Парни туда, а дева прикроет огонек и – наутек. Парни аукают, а девы – ни звука. Если непроворную деву изловят два или три парня, то повалят не лесную траву-мураву, на сухие листья и помнут её, известное дело, ради общего веселья, или поцелуют. После глаза ей завяжут плотной тесьмой и несут на руках к костру. У кого из девушек уголек вовсе угас, те сами к костру возвращаются, неудачницы.
Как все соберутся, так пойманной беглянке глаза развяжут и спрашивают, кто её ловец. В лесной тьме разобрать трудно, а тут как угадаешь? Можно по запаху. По одеже труднее – все в меховых безрукавках-телогреях. Но и по одеже можно, если не визжать, когда мнут тебя и щекочут охотники, а самой пощупать, из какого меха безрукавка, да и вообще, какие у кого руки, плечи, коленки. И всего-то пять-десять парней у каждого костра. Кто брагой рыгает, кто луком, кто дымом костровым сильнее пропах. Угадать ловца не очень сложно, но дева пойманная и не увертлива, и глупа. Если не угадала – а все парни честно признаются в своей удаче при ловле светлячков – то такую «колоду» всем костром волокут к реке и бросают в воду прямо в рубахе. А иной раз и рубаху стянут (соромники!) и – с обрыва бултых. А угадает девица, то тут уж парню несдобровать. Его в воду сбросят под прибаутки и общий смех, за что, мол, его девица в чаще ухватила! После уж все разбегаются и в воду сигают: девицы на своем бережку, парни – на своем. Чтобы никому срама не чинить.
Любаву редко удавалось изловить парням во время игрища. Толста дева, да подвижна, как шарик свиного сребла в жарком пламени. Внучка Шерстипуда глазастая. Узрела издали в потемках Солнцедара с Баянкой и давай кричать: «К нам, к нам, княже! В светляков сыграем с тобой!»
Баянка отказалась.
– Какой из меня светляк? – проворчала. – Я уж свое отбаловалась, чтобы теперича сопливую ребятню тешить.
– Я пойду к ним, дело есть, – сказал Солнцедар и снял свою руку с талии Баянки.
– Как луна взойдет, плыви в камыши, – молвила Баянка. – Я тебя там пожду, соколик.
– Не сегодня! Не угнаться мне, голубонька, за всеми. И ведь в сердце моем зазноба. Тебе же сие ведомо. Не гневайся. Ты – красавица! Но…
– Ну, так я уйду! Не хочу, чтобы ты мучил меня. Ох, не пожалеть бы тебе, соколик. Бабы мстительны.
Баянка отвернулась и, нарочито громко смеясь, помчалась к воде.
У костра вместе с Шерстипудовой Любавой, красовавшейся в нарядной лунно-белой рубахе, разместились ещё две девушки и с десяток парней. Все, на взгляд, моложе Солнцедара. Юноши ревниво исподлобья зыркали на знаменитого уже в палисаде витязя. Чувствовалось, они не очень хотели, чтобы Солнцедар играл в светлячки.
– Испей бражки, княжич, – воскликнула Любава. – Мы уже и угольки собрали. Так и начинать пора!
– Светлячки приготовились, – сказал один из парней, – да ловцов многовато.
– Куды мне! – примирительно сказал Солнцедар. – Не ловок я в светлячки играться! Осрамлюсь!
– Тогда позабавь нас сперва, – не унималась Любава. – Яви нам силушку молодецкую. А вы парни, зрите, как могуч наш княже. Такими же вырастайте.
– Силу явить – это просто, но как?
– Обори-ка наших молодцов на мизинцах. Слыхивали мы о твоем умении, но не видывали.
– Малы они ещё, я чаю. Зашибу ненароком, – замялся Солнцедар. – Лучше так сделаем. Встань-ко, Любавушка, и ты, девица. Не прогневайся, не знаю, как звать-величать тебя. Ну-тко, уцепляйтесь за мои руки. Только покрепче, и не визжать!
Девушки, любопытствуя, исполнили повеление княжича, и как только он оторвал их от земли, разом взвизгнули. А Солнцедар закружился, завертел дев, крепко сдавив им ладони. Ножонки их оттянулись в стороны, лапотки слетели. Один – в костер. Ребята – доставать, да куда там. Береста вспыхнула. Пропал лапоток. Девушки кричали от неожиданности и восторга. Солнцедар остановился и опустил молодиц на землю. Они зашатались: головки кружились.
– Как мне в лес идти босой? – замялась девица. – Ноженьку сучком не поранить бы.
– Возьми мой, – предложил высокий рыжеватый паренек. Лапоть оказался великоват, но парень примотал его к ноге подруги обрывком ленты, которую заготовил для ловли светлячка.
– Где столько силы накопил, Солнцедаре, – спросил он княжича.
– У меня были два учителя: постоянство и постепенность. Ты ко мне в гридни запишись, я тебя научу силе-то.
– Это как «запишись»?
– А вот завтра к полудню на мой двор все приходите, я вам и объясню, как.
– Главная сила мужчины не в плечах, – переведя дух после кружения, серьезно заметила Любава.
– А где же, по-твоему? – спросил её чернявый паренек, стоявший с нею рядом. – Ой, девы, уши затыкайте!
– А вот где! – Любава постукала парня пальцем по лбу. – В голове! Мужчина мозгами силен. Умом своим жену оберегает, семейство, родной палисад. Только тебе этого, я чаю, не понять! Безглуздый ты, Маленéц. Лучше выгреби-ка нам новых угольков. Пока с княжичем болтали, в плошках – одна зола.
Паренек засуетился и, обжигаясь, выкатил из костра пылающую головешку, отбил от нее сучком несколько красных углей. Красуясь храбростью и стойкостью, он пальцами хватал угольки и бросал их девицам в плошки.
– Тикаем шибко! – крикнула Любава. – Догоняй, княже!
Улыбнулась Солнцедару и устремилась в лес. За нею и подруги.
– Я не пойду, а вы, ребятки, честно до сорока досчитайте, – сказал Солнцедар и уселся к костру поближе. – Считать, я чаю, вы все умеете, а вот руны не разбираете?
– Почто нам эти руны? – ответил чернявый парень. – В глазах от них рябит. Гляньте, светляки нам из леса уж подмигнули. А ну, спымаем их. Чур, Любавка моя!
Все парни с гиканьем ринулись в лес, где скрылись огоньки. Солнцедар подбросил сучьев в огонь и стал гадать, кого же из девушек первой вытащат ловцы из чащи.
Темная фигура в кулеме до пят, в тонкой вотоле, плаще с капюшоном, скрывающим лицо, приблизилась к нему. Откинула верх вотолы, молвила:
– Княжич! Что ж очей не кажешь в нашу земляну? Или чем прогневила я тебя?
Перед Солнцедаром стояла Гарна. Юноша обомлел.
– Гарна! Одна? А Баско где же твой?
– Подь-ка сюды. Глаголить важное надо.
Солнцедар вскочил, не помня себя от радости, обнял молодку. Впервые он видел так близко черные глаза возлюбленной, её бледное чело, и она потянулась к нему, схватила за плечи, простонала:
– Умираю я, княжич. Из-за тебя гибну. Почто же ты в Мирно явился, голубь мой?
Солнцедар поцеловал Гарну в сухие губы, которые поблазнились ему слаще меда.
– А я уж пять раз умер, – шептал он, осыпая поцелуями шею, щеки и глаза красавицы. – Трижды меня люди умертвляли, один раз бык хотел рогом пырнуть. А уж пятый раз ты меня, девица, сразила. Люблю я тебя, весь дрожу от страсти по ночам, когда думаю о тебе и муже твоем.
– И я тебя люблю, голубь мой! Я теперь знаю, чем любовь от услады отличается.
– И мужа ты любишь? Вот в чем беда! И Баско тебя любит!
– Баско любит, – тихо и печально сказала Гарна, – а я его – нет!
– Ахти! Он любит, и ты – жена его! Я чаю, ночью он тебя услаждает, Лада моя?
– И я его! – кивнула Гарна. – А что же мне прикажешь делать? Баско силен и меня так целует, что ещё чуть-чуть и забыла бы я тебя, Солнцедаре! Но это «чуть», как маленькая капля яда, остается во мне и каждое утро разъедает мое сердце. Лик твой рядом, как очи смежу. Может, седмица минует, и не оставит Баско это «чуть» во мне, заласкает, зацелует, истерзает. И вот тогда я умру. Не жить мне без любви, без тебя, мой голубь.
– Вот видишь, муж-то тебя любит!
– Прежде и я любила Баско. Всю жизнь я его любила, а теперь тебя люблю и умираю!
– А как же услада?
– Услада – не любовь. Люди бают, что и медведь может бабу усладить. А кто ж в медведя влюбится?
– Бежим же сей миг во тьму, от людей. Я сорву с тебя одежды и обниму. Тогда поймешь, что такое «услада»!
– Так нельзя! Сердце мое щемит. Любить тебя и усладить я смогу лишь тогда, когда я вся и навеки твоей буду. А теперь я - жена Баско.
– Где он? Я убью его!
– Как бы он сам тебя не убил, ведь знает, что переменилась я после слов твоих на свадьбе. Но его нет. Он ушел на охоту сегодня. Он утром почувствовал, наконец, что разлюбила я его, плюнул в меня со злости, хотел ещё плеткой ожечь, да остерегся. А мог бы. Мы одни с ним были. Никто бы ему не помешал. А как мать его вернулась, то велел он ей меня стеречь, кликнул двух товарищей и – в лес. Ружена на меня лишь насупилась, не заругала, что удивительно, я – в слезы! Ружена, верно, всю ночь бражничала, дурной казалась. И где её только Велес носил? Грянулась на полати и уснула. Рубаха задралась. У нее бедра красные и в синяках, словно десять лиг проскакала верхом да галопом. Кабы не была она такая благодушная, я бы чаяла, что злое с ней кто-то ночью содеял!
– Кому старуха потребна! И ты от нее сбежала?
– Нет, к ночи она пробудилась, засобиралась куда-то, а я ей воды испить поднесла с синим грибом. Теперь до утра не очнется.
– А синий гриб у тебя откуда? – испугался Солнцедар.
– Мне порошочек бабка-шептунья насыпала перед свадьбой. Ну, чтобы с мужем мне в первую ночь не больно было. Добрая бабушка! Она предостерегла, чтобы я больше ноготка не принимала. Ведь если шепотку сего порошка проглотить уснешь надолго.
– И дальше что?
– Гридни у ворот глаголили, что ты с Баянкой на лельник спешил, я и поволоклась сюда тебя искать.
– Так и давай, полюбимся немедля, Лада моя!
– Нельзя сегодня. Меня Баско за седмицу изнурил так, что ничего я не хочу и не могу. Не прогневайся, любый мой! Почуял ли, ведь я даже целую тебя не так горячо, как должна бы. Пото, что умираю!
– Живи, Гарна! Все свершу, что душа твоя пожелает! Стан твой тонок, одной горстью его мог бы объять. Но гибок! Не сломит тебя, березонька моя, злой ветрище, что дует над нашими душами. Не умирай! У тебя – полбеды. Только муж нелюбый. А меня ревность сжигает! Тебе-то меня не к кому ревновать. Я ведь никого не целую, только о тебе мечтаю!
– Убью ту, кто на тебя позарится!
– Нет такой, Лада моя!
– И тебя задушу!
Гарна крепко обхватила шею Солнцедара и принялась покрывать его чело горячими поцелуями. Потом расслабилась, задумалась и молвила:
– Я часто думаю, Солнцедаре, отчего люди не летают? Я говорю: не летают, как птицы? Будь ты орлом, а я горлицей, сейчас бы вспорхнули и унеслись за широкие реки, за высокие горы, за темные леса. В самый Ирий-сад, на родину всех птах божьих, куда они каждую листопадь уносятся стаями. И никто бы нас не спымал, огнем бы не угрозил. Стану на обрыв у реки, глаза зажмурю, руки разведу навстречу ветру. Вот-вот птицей обернусь! Сей миг попытаюсь!
Солнцедар схватил Гарну за локоть, не дал ей ринуться к обрыву, заметил рассудительно:
– Люди сильнее птиц. У людей глузда больше. Когда-нибудь, я уверен, и люди научатся летать, не так, как птицы, а гораздо быстрее, гораздо дальше… А пока боги нам летать не велят, и на земле дел невпроворот!
– Сбежим в дальние края, любый мой!
– Куда же?
– Здесь убьют нас! Сей миг уведем лошадей из стойла у гридней и поскачем на закат. Там, люди бают, большой палисад Хортин. Переправа есть. Минуем с тобой Славутич. И за рекой, я чаю, палисады богатые есть. Людей там много, не найдут нас, не изловят ни Баско, ни Кряж со своими гриднями. А уж заживем мы с тобой, голубь мой, в любви, неге и такой усладе, какую ты и вообразить пока не способен.
– А вот это нехорошо, негарно, Гарна моя! В дальних землях не свершить мне того, что должен! И потом, убегать от трудностей – витязю не к лицу. Ты же разлюбишь меня, Лада, коли я сробею пред опасностями.
– А что же ты должен? Кому ты задолжал?
– Многое мне предуготовано: обучить сколотов новым ремеслам, объединить племена в могучий народ, свершить дальние походы, построить великую цивилизацию…
– Чаво-сь? Цивили… что?
– Это так на общем древнем языке называют палисад, столь просторный и богатый, что и взглядом не объять частокол, и люди в нем все при деле, сыты, счастливы, и никто никого не убивает.
– И сколько же солнцеворотов тебе потребно для великих дел? Долго сей частокол рядить, а я скоро умру.
– Ну, Лада моя, потерпим ещё две-три седмицы. А там уж и сбежим, коли невмоготу нам станет.
– Смертушка моя к твоей душе прикипит, твою совесть угрызет, юнош, храни нас Симарг! Завтра, как солнце зайдет, приходи на Сомий омут. Там полюблю тебя! Чу! Из лесу идут. Не должны на нас с тобой вместе люди зырить! Прощай же!
Гарна нежно поцеловала Солнцедара, накинула на головку колпак вотолы и растворилась во тьме.
– Помни же, – крикнул ей вслед Солнцедар, – что без тебя я никаких славных дел не свершу. Только ты! Только ты меня вдохновишь на подвиги, и больше никто!