Князь Солнцедар. 28.
Глава 6. Новоселье. Окончание.
Предыдущий фрагмент книги. * Начало книги. * Оглавление. * Словарик.
На новоселье к юному и пригожему княжичу все жители Мирно готовы были пожаловать, да понимали: места всем все равно не хватит. Столы поставили на пустыре рядом с земляной княжича. Приходящие макошане приносили в дар насовсем или на время что-нибудь потребное в хозяйстве. Кто-то принес даже удивительную белую плошку. В ней Солнцедар узнал свою работу, обрадовался, но виду не показал. Охотники притащили шкуры, чтобы застелить полати. Женщины – кто сколько мог – полотна и посуду: плошки, кринки, ложицы, медные ножи (эти – на короткий срок), бочажку для свежей воды. Туда Баско великодушно бросил кусочек среблы. Все же вместе тура валили, а у жены что на уме и на сердце? Может, ничего и нет соромного для мужа! Солнцедар узнал денежку, которую подарил Гарне. Избавлялся охотник от его подарка по мере сил и при первой же возможности. Значит, любит его, Солнцедара, Гарна, а Баско это почувствовал. Или уже наверняка прознал? Иначе, зачем бы ему именно эту сребляную денежку возвращать?
Ремесленники принесли свои изделия. Шорник подарил Солнцедару боевой щит и кожаный ремень, плотники – деревянную утварь, портной – новую телогрею, чтобы Солнцедар мог принарядиться по последней мирненской моде, Болибок – бочонок медовой сурьи, вздыхая, что последний. А когда пчелы меда ещё наносят в свои дупла? Это ждать до листопади, и предстоит всю теплынь, когда жажда, травить свою утробу вонючей свекольной бражкой. Женщины принесли и всякой еды: вареный горох и репу, козий сыр, сушеные ягоды и фрукты (яблоки, груши), лесные орехи, собранные ещё в прошлую теплынь и уже, в большинстве своем, подгнившие. Рыбаки, как и обещали, завалили столы сушеными среблооками и златоперами, подарили ведерко соленой щучьей икры, прямо в котле приволокли уху из сома! Появилось на столе также свиное сало и жареная курятина. Разных лепешек навалили и черного, и белого теста. Было из чего выбрать. Большой черпень с медовой сурьей пустили по кругу. Солнцедар подозрительно глядел на мутную водицу, но выпил, была не была!
Во главе стола утвердился Кряж. Все величали его «владыкой», и он давал разрешение наполнить очередной раз черпень. Народ быстро захмелел. Кто-то из женщин затянул унылую песню, но её перебили и заголосили веселые куплеты:
«Как у дроли Шерстипуда
Есть чудесная запруда,
В той запруде – не вода,
Только шерсти три пуда!»
Шерстипуд сидел за столом ошую Кряжа. Он не осерчал на дерзкого певуна, хохотал вместе со всеми, хотя мало кто понимал, в чем смысл острóты. Старец вскоре удалился, засветло, и забрал свою внучку, которая хоть и упиралась, но, получив от княжича обещанный им леденец, последовала за дедом, успев шепнуть Солнцедару несколько слов: «Про ерепень-траву узнала! Завтра на лельнике перевидимся, скажу!»
И заплясала, подпевая визгливым, хотя уже и не совсем детским голоском:
«Мой милок у Белых Скал
Дролю новую сыскал.
Баял, что она милее,
Раз на пуд потяжелее!»
Солнцедар кивнул и добродушно шлепнул пронырливую толстунью меж мягких лопаток.
Кто-то спел и про Кряжа:
«Как у дедушки, у Кряжа
Борода – льняная пряжа.
Брады дедам отстригут,
Девкам ленточки наткут!»
– О чем шептался с Шерстепудовкой? – ревниво поинтересовалась Баянка. Она тоже собиралась прощаться. Уходил Юско, и жене неприлично без него задерживаться на пиру.
– Лельник завтри. Молодь меня бедокурить кличет!
– И ты на эту квашню перестоялую, Шерстипудовку, уж не поглядывать ли вознамерился, соколик?
– Умненькая она!
– Она не может тебе полюбиться, соколик! Уж очень покатая! Не улежишь на такой. А лучше слушай, что тебе скажу. – И зашептала одними губами. – Юско завтра уедет к степным перунцам. Заходи же ты к нам. Я мамке велю с сыном побыть, слава Макоши, он совсем поправился уже. Со мною лельничать пойдешь! Сплаваем туда-то, в камыши. Не обо всем ещё перетолковали мы с тобой, княже. Есть у меня к тебе разговор долгонький.
И ушла. А Солнцедар призадумался.
Пир завершился глубокой ночью. Солнцедар захмелел, впрочем, как и все остальные застольники, охрип от пения. Он много знал песен сколотских, распевов и плачей других народов. Тетка Ружена улыбалась ему и аккомпанировала на бубне. Раз Грязко на пир не явился, своих не пустил, то и не было его сладкозвучной цевницы. Бубен солировал!
Тревога отхлынула, и княжич немного даже разомлел, окруженный добрыми лицами соплеменников. В потемках гости стали разбредаться, довольные тем, что вволю «натяпались», закусили, повеселились и узнали много новостей об иных землях. Солнцедар спустился в земляну, подбросил дров в очаг, чтобы пламя осветило его новую постель, закрепил тяжелые бычьи кожи у входа, чтобы непрошеный гость бесшумно не проник, откинул овечью кошму, разделся и улегся, успокоился, завернувшись в сметанные вместе мягкие овечьи шкуры. В такой постели в теплынь хоть и жарко, но не душно, зато в холодные поры солнцеворота не озябнешь!
В голове шумело. С улицы доносился говорок женщин, плеск и стук. В корыте споласкивали миски. Постепенно воцарилась тишина. Солнцедар уже смежил веки, но тут в земляну ввалилось нечто большое, заскрипело кожами при входе. Это тетушка Ружена в подоле рубахи доставила в земляну посуду, не унесенную гостями, чтобы переложить её в закут, забитый соломой и ещё необитаемый. Ни козу, ни кур юный княжич пока не завел. В неверном свете очага из-под задранной рубахи блеснули толстые, как переросшие репки, коленки Ружены.
– Спишь ли, Солнцедаре! – окликнула княжича женщина.
– Что же ты не идешь домой, матушка Ружена? Ночь ведь давно. Тебя сынок твой хватится!
– Не хватится. У Баско ночами дело теперь есть. И в свою земляну я вертаться не хочу.
– А почто так?
– Моей земляной молодая хозяюшка заволодела. Крысится на меня Гарна-то. Знамо дело, в одной берлоге двум медведицам тесно. Всю седмицу я по подругам скитаюсь, у них и ночую. Ты, дубочек мой, не гони меня. Здесь хочу остаться.
Ружена приблизилась вплотную к полатям с каким-то странным и задумчивым выражением лица. Солнцедар, удивленный, приподнялся на локтях:
– Где же ты спать будешь, тетушка Ружена? Я ещё женской отгородки не навесил!
– С тобой и буду, сыночек мой, дубочек молодой!
– Мать моя Макошь! Видано ли подобное? Не сором ли нам, как узнают люди?
– А ты не проболтайся! Может, ты робеешь, что стара для тебя тетушка Ружена? А и не старая я! Баско я родила, когда мне осьмнадцатое лето шло, а теперь-то сыночку двадцать леток минуло. Значит, и мне ещё сорок не исполнилось. И не седая я. Зри-кось!
И Ружена сорвала с головы кику, небрежно кинула её в угол, расплела косицы, украшенные огромными бантами и свернутые вокруг ушей. Через минулу её темные волосы по белой рубахе протянулись ниже живота.
– Тетушка Ружена, ради Рода, уймись! Сердце мое дева иная полонила. Не могу я с тобой ночь провести!
– Я не в сердце твое прошусь, дубочек! Усладись мною только лишь, молю! А коли тошна тебе для услады, так просто пригрей меня на плече своем. Ничего не попрошу боле, а услужу тебе, как пожелаешь. Днем тетенькой тебе по хозяйству пособлю, а стемнеет …
Ружена склонилась над Солнцедаром окатив его густой волной, состоящей из смеси крепкого запаха пота, луковой отрыжки и приторного духа хмельного меда, и, одним махом откинув кошму, жадно впилась очами в тело голого юноши.
– Ох, и крепок же ты, дубочек, – ахнула, восхитилась и задорно улыбнулась. – Но ведь и я – не липка гнилая, не рябинка хрупкая. Ни в чем я тебе не уступлю и не поддамся!
– Заклинаю тебя, тетушка Ружена! – Солнцедар остался недвижим, подложив согнутые руки под голову, как будто вытесанный из белого камня истукан. – Я ж - как сын тебе! Помилуй!
– Испей-ка вот этого, юнош! – Ружена достала из котомки тёмную склянку и плеснула её содержимое в черпень с пригоршней водицы. – Сё взвар грибов-пестряков.
– Почто же мне пить?
– А пото, что подобреешь ко мне!
– Испей первой!
– Нельзя мне, юнош, я уже пьяная и совсем шальной стану.
– Испей!
– Ну, будь по-твоему!
Ружена шумно отхлебнула разбавленного грибного взвара и передала черпень Солнцедару. Юноша покорно допил горькую влагу. Ружена через голову стянула с себя рубаху и предстала перед княжичем в одних лаптях.
– Не думай, юнош, что я – сызмальства толстая колода. Смолоду я тощенькой была, длинноногой. Первенького я родила, только круг лет переступив. Баско, второй мой детёнок. И ещё муженьку моему принесла двух дочек и сыночка, да только в одно лихое лето прибрали их к себе боги. Семь лет я одна-одинешенька сынка рóстила, ни к кому не прикипела. А пото одна, что глаголила тогда-то и мужу, и старшенькому, чтобы в земляне сидели. А они: «Станем за князя Благослава, за честь Мирно! Прогоним, дескать, лихих людей!» За твоего, значит, тятеньку, юнош. Вот и получил один топором в лоб, а другой стрелочку в горло. Только стрелочка эта теперь у меня от них и осталась, как память. А ведь я ещё молода была, сильна. Ради Баско никого в земляну свою не пустила, ни к кому не ушла. Ночь придет – я одна, постель холодна, а душа и тело мои горят. Услади же меня, дубочек. Стану твоей полонянкой навеки.
– А почто же не спалили тебя, тетушка, за убитым муженьком следом? В Мирно вдовы не живут.
– А по трем причинам, дубочек мой, ненаглядненький! Наперво, после набега порядка не сохранилось. Сжигать многих бойцов убиенных пришлось. А если и женок их заодно, то дров бы не хватило. Второе. Я четверых малолетних деток нянчила. Кряж вернулся из странствий, пото и не велел меня умертвлять. И третье. Огневой клятвы я не давала муженьку моему. Я же ведь нездешняя. За Данубой-реченькой росла я, в неге и холе, у родителей моих большие стада были. А явился охотничек хоробрый да из земель восходных, в горах медведя выследил и шкуру с него снял. И вот на этой-то самой шкуре я и стала женой его, и поволоклась за ним на восход в Мирно, совсем ещё юная, легконогая, чернобровая, наивная и тятенькой своим обруганная. Но не проклятая. Медвежья туша моим родителям рот-то заклепала.
Солнцедар взирал на обнаженную женщину с удивлением. Если не обращать внимания на её толстые щеки и большие совиные глаза, то в неверном пламени догорающих углей тело вдовы вовсе не казалось дряхлым, неуклюжим. Это днем рубаха её полнила. Растрепанные волосы струились на большую белую грудь, свисая ниже плоского живота. Темные соски просунулись сквозь пелену волос, и Солнцедар задержал на них свой взгляд.
– Подбрось ещё дровишек, пусть свет не гаснет, – кивнул он женщине.
Перехватив его взгляд, Ружена сообразила, что молодой хозяин новой земляны вряд ли намерен выгонять её. Осмелев, она сунула несколько сучьев в очаг, склонилась над Солнцедаром, суетливо провела рукой по бугристым мышцам его плеча, пощекотала подмышкой, огладила живот и легла на кошму.
– Я тебя с первого взгляда полюбила, – шепнула Ружена Солнцедару и поцеловала его в ухо. – Как узрела тебя в репник-то, пригожего, высокого, плечистого и ещё совсем безбородого, так и сглузднула. Много ли ты дев обнимал в своих скитаниях, юнош? Или никого ещё доныне не вкушал? Сейчас мы это исправим.
Солнцедар не ответил. Изумление и страх накатили. Юноша отчетливо видел, что ноги Ружены доставали ему до колен, тогда как ноги Искры, когда они ложились рядом, были длиннее, чем у него. В этом заключалось очарование русалки, в тонкости и долготе её фигурки. И вдруг юноша заметил, что ноги вдовы, обнявшей его, стали удлиняться и уползли куда-то в темноту, но на их концах он успел заметить вместо ступней черные лошадиные копытца.
– Да ты, похоже, колдунья, тетушка Ружена. Зачаровала ты меня. Вместо ног твоих, мне копыта кобыльи мнятся!
– Чаво-сь? Копыта? Брешут твои оченьки. Ты рукой проведи, пощупай. Я разрешаю. У меня ноженьки не такие волосатые, как твои. Копыта! А с кобылой ты ещё не ночевал?
И Ружена заливисто расхохоталась.
– Это взвар грибной подействовал, – пояснила она. – Мне, так, вместо твоих кудрей и чела птичий клюв и крылья блазнятся. Повернись же ко мне, орлик, иначе я сейчас хохотать начну, и не остановиться мне будет. Ой, ой, шалею!
Солнцедар повернулся к Ружене, и женщина с такой силой прижала его к себе, обняв за талию, что княжич едва не задохнулся, увязнув в телесах вдовы, как в теплом тесте. И тогда Солнцедар проделал с Руженой то же, что изредка делали они из озорства с Искрой уже два лета, таясь от Груздя и Даны, в тростниковых зарослях, на моховых болотных кочках или под каменными сводами пещеры. Но он не ощутил восторга, облегчения и сладкой истомы, как бывало, когда лежали они рядом с русалкой, наблюдая порхающего в небе жаворонка. И юный витязь не выпустил Ружену из своих объятий до рассвета.
– Гай! Гай! Гай! – поначалу хрипела вдова, подзадоривая юношу. Потом запросила пощады, даже звала на помощь. Да кто ж услышит на краю пустыря? Разве, гридни, сторожащие частокол и бьющие в колотушку. Ружена пыталась вывернуться. Может быть, самая сильная в Мирно женщина боролась с Солнцедаром, но она не смогла разъять каменных объятий княжича. Солнцедар онемел, оглох и ослеп. Лишь каким-то дивным внутренним глазом он озирал свое сердце, неистово прокачивающее кровь по жилам, и сердце женщины, вырывавшееся у неё из груди в стремлении слиться с его сердцем в одну красную пульсирующую звезду. И вдруг наступила тьма.
Солнцедар очнулся. Он лежал ничком, закутавшись в кошму, один. В висках и затылке стучало и ныло. Казалось, его тело полностью исчезло, и оставалась изо всех ощущений лишь головная боль. Солнцедар увидел краем глаза свет из кватырки под крышей и нашел силы сесть. И тут же перед ним выросла вдова, уже в рубахе, заплетающая косы.
– Пробудился, дубочек мой! А я уж и на реченьке была, остудилась, и водички тебе родниковой принесла. Испить, небось, охота тебе? Очаг я не растопила. Кремешков никак не найду. В горшке горох. Осталось после вчерашнего много: и свиное сало, и рыба, и курочки недоглоданные в ендове. Пса ведь нет у тебя. Никто объедки и не слопал ночью. И чего пожелаешь вкусить, я подам мигом, дубочек мой!
Вдруг порывистая Ружена бухнулась на пол, подползла к ногам Солнцедара, уткнулась лицом в волосатые коленки юноши, заголосила:
– Макошь-Судьбопрядица, исполать тебе! Не думала, не гадала, а за семь лет вдовьих одной ночкой ты меня вознаградила. Вернулись денечки молодые, вспомнились, отплатились сторицею. Сердце возжглось! Теперь и умереть мне не боязно!
– Ты домой сходи, тетенька, – недружелюбно сказал Солнцедар и отстранил вдову. – Как там у вас? А на речке чего углядела?
– И тебе исполать, дубочек мой! Ты – Ярило! Оживил ты меня, юнош, сам не знаешь, как! Усладил старую, как, я чаю, никто никогда и никого не услаждал!
– Ну, довольно, тетенька! Это, если уж руку на сердце положить, исполать-то тебе, Руженушка. Не я тебя на свою кошму затащил. Ты меня спасла от одиночества, а я тебя от пустоты вдовьей. Если я и был Ярилой, то лишь пото, что в тебя сама Лада вселилась, нежная, ненасытная. В расчете?
– Щедрый, щедрый же ты, дубочек мой, и сильный, и речистый! Синяки только мне на лядвия наставил. Я на речке углядела и ахнула. Да никто о том не проведает.
– Ты кику свою не забудь. Повстречала ль кого на реке? И мне, пожалуй, окунуться следует. Вишь, как меня брага да взвар расслабили: ноги трясутся.
– Юско Жердяй в степь навострился. Вола с волокушей к переправе ведет. Знать, с перунцами медью меняться надумал.
– Юско мне надобен. Догоню его. А ты, ступай. Ты сильная, Руженушка. Не ожидал я от тебя пыла юности.
– Я твоя, дубочек мой. Я все для тебя сотворю, чего пожелаешь, Ярило неуемный! До вечера?
– А сегодня ты ко мне ночью не приходи. Я лельничать пойду. Может, лишь утром в неделовик возвернусь.
– Девка тебя приворожила, я чаю? – плаксиво воскликнула вдова и за волосы притянула голову Солнцедара к своему лицу. Хотела поцеловать его в губы.
Солнцедар, хотя утром это сделать ему показалось ещё труднее, чем вчера в потемках, поцеловал Ружену в толстые потрескавшиеся губы, и она долго не хотела отрываться от его уст.
Наконец, Солнцедар высвободился, поднял женщину с земляного пола, сказал на прощание:
– Иди же. Приметит тебя кто из макошан, Кряжу навет сделают. Нельзя нам. А на девок ты, Руженушка, не злись, не колдуй. Знай: не княжье это дело, с девками хороводы водить.
– А почто же ты на лельник уходишь?
– Так надо, тетенька. После тебе поведаю. А теперь иди и улыбайся, только не пой частушки, а то соседи подумают чего…
* * *
Солнцедар догнал Юско, который замешкался у переправы через Ускол. Рядились с гриднями, платить ли ему векшу за проезд. Не платить, настаивал Юско, поскольку он – житель Мирно. А платный проход лишь для чужих гостей. Мужики же объяснили, что Кряж велел со всех взимать по четверть векши. И поскольку Юско уже несколько раз пользовался мостом, он, вероятно, уже на одну векшу накатал.
Солнцедар уговорил гридней отпустить Юско с тем, что внесет он плату на обратном пути, после того, как в степи расторгуется. Юско любил сам менять свои изделия, не отдавать их в Мирно проезжим гостям-караванщикам за полцены.
– Дело у меня к тебе, Свет-Юско! Как возвернешься, скуй мне большой круглобок.
– Чаво-сь?
– Медный или оловянный закрытый чан, большой, с двумя дырочками: одна, поболе, сверху. Другая, махонькая, пообочь от первой.
Юско подумал, почесал бороду и кивнул:
– Восемьдесят кун.
– Восемь или десять?
– Два по сорок. Так понятно?
– Дорогонько! Куниц я пока не наловил, но есть кусочки среблы. А, Жердяй?
– Возвернусь, срядимся.
И стегнул вола. Волокуша забренчала по бревнам моста, а медник поплелся рядом, следил, чтобы вол не опрокинул кладь в воду.
Вернувшись в свою земляну, Солнцедар ощутил сильный голод, доел почти все, что оставалось в кринках и плошках, долго пил родниковую воду, и, наконец, рухнув на кошму, уснул, мечтая о том, что пробуждение избавит его от головной боли. Пришло время подумать о каком-либо ремесле, ведь бесконечно подкармливать его добродушные макошане не будут, хоть он и княжич. Но сначала следовало кое-что вызнать у смышленой внучки Шерстипуда.