Князь Солнцедар. 27.
Глава 6. Новоселье
Предыдущий фрагмент книги. * Начало книги. * Оглавление. * Словарик.
Без особых приключений Солнцедар вернулся в Мирно. Ни к кому из знакомых не заходя, направился к ведуну и заявил, что хотел бы на «испытательный» период вырыть собственную земляну.
– А я уже и повелел, юнош, – сказал Кряж холодно. – Земляна твоя будет пообочь Тихониной. Не прогневайся. Рядом с моим теремом места уж не осталось. Люди копать начали сегодня спозаранку. В симарник любой почин – благо. Баянка глаголила, ты в Козий Дол удалялся? Хотели тебя мы порадовать новосельем. Так, чтой-то быстро воротился! За два коловорота обернулся. А ведь и коня у гридней не взял? Другой раз на коне скачи.
– А Тихоня где ж?
– Его по делу в Хортин старый Вран отослал.
– Где ж земляна этого Тихони? Пошел бы я пособить строителям, а куда?
– Шерстипуд тебя проводит, княжич, – ответил ведун. – Он, кстати, должен забрести ко мне. Полбы обещал вареной.
Но спустя короткое время явился не Шерстипуд, а его внучка, толстая русопятая девчонка в синем платке, нечистой рубахе и стоптанных лаптях. Романтическое имя её, Любава, совершенно не шло к её плоскому бледному, в конопушках личику. Она принесла Кряжу глиняный горшок с горячей кашей. Дети и внуки старцев по очереди прислуживали Кряжу. Нынче очередь выпала Шерстипудовой внучке. Кряж велел девушке проводить Солнцедара к его будущему жилищу, а потом набрать из родника воды и принести ему в терем.
– Весело провел неделовик в Козьем Доле-то, княжич? – смело стреляя на юношу глазами, полюбопытствовала Любава, когда они вышли из княжеского терема. – Что ж мало погостил-то? Я чаю, там у тебя зазноба осталась? Торопко сбегал её проведать?
– Тебя, кажись, Любавкой кличут, дево? – уточнил Солнцедар. – Не учил тебя дед Шерстипуд, что неладно старших выспрашивать. Ведь любопытной Любаве – место в канаве.
– Ой, уж и старший. Всего на год ты меня старше-то. Я помню. Мала я росточком, а уже большая, вот! И ни в каком Козьем Доле ты не был. Дотуда и лошадные-то две дни едут, а ты пешим туда-обратно обернулся. Баял бы сказки кому другому. Это Баянка-дура всему поверить рада, что ей пригожий малый набрешет! Особенно, если ещё и крепкоплечий, а муженек её в отъезде.
– А тебе, дево, приискали уже родители женишка? Сватов засылали, небось, в Шерстипудову земляну?
– Может, сам пожелал посвататься? – засмеялась Любава. – Так я ещё поломаюсь. Куды мне торопиться! Я только в круг лет вошла, мне ещё погулять на воле охота, полельничать лето другое.
– А есть с кем гулять? Я чаю, с молодым охотником, с которым я тебя в репник видел!
– Да ну его! Он целоваться по правде не умеет. Носом хрюкает! Да к тому же дзюбаный. И ручонки у него потные, хотя и шаловливые.
– А ты, можно подумать, умеешь?
– Если попросишь, научу! За сребляну денежку! – совсем развеселилась Любава. – Или уж, если не богат, за леденец!
– Мне пока рано эту науку проходить, дево. У меня невесты нет. Вот когда князем меня нарекут, тогда поучусь у тебя, сладкая! Солнцеворот один пождать надо. Помни то.
– Ахти, дурачок! Старцы тебя в князья не хотят. Изведут тебя, княжич, как-либо в озябь, если уже не в листопадь!
– Ты почем знаешь? – замедлил шаг Солнцедар.
– Диду баял тятеньке, а я подслушала. Дедка-то мой, Шерстипуд, за тебя, значит. А Вран против и Кряж. Остальные ни се, ни то! Вот!
– А народ как? Глаголь, не робея, всю правду!
– Народ? – задумалась Любава. – Народ разный у нас. Грязко тебя ненавидит. Это за Олену свою, значит. Кабы не княжич, бает, жива бы была доченька. Вот!
– Я чем же виноват? Два слова ей сказал на лельнике, а молва пошла…
– Молва пошла, что ты её, сокол ясный, спортил и сам же истребил ужасным способом. Ты и есть поджигатель, Грязко глаголит всем.
– Мать моя Макошь! По что же он напраслину на меня возвел?
– Так, не он один, народ бает, ветер носит! Скучает народ в Мирно. Слишком уж у нас мирно. От лета к лету ничего не меняется. Но ты не робей, княжич, Олена уже до тебя порченая была. Ещё в прошлую листопадь она слюбилась с одним гостем молоденьким в его шатре. Это, когда Грязко с сынами в степь к перунцам по первому снегу посуду отвозил. Мать её и проворонила, озорницу. Олена нам, подругам еённым, сама похвалялась по секрету. А теперь уж можно и открыть тайну, раз Олена у богов. Боги все вызнают и без меня и накажут, Оленушку, ой, накажут. Заповедано ж до круга лет любиться!
– Ты такая проворная, Любавушка? Все тебе ведомо. Надо мне с тобой дружиться. В тяпницу леденец тебе подарю, у гостей выменяю и – тебе. И отчего же не по сердцу вам мирная жизнь?
– А я тебе о том и баю: тоскливо. Новостей мало, вот и выдумывают про лесную нежить. Будто ты, княжич, и не княжич вовсе, а оморочь, служка Велесов.
– Исполать тебе, Любавка, за честные слова. Значит, не только я – тать-поджигатель, но и за человека меня не считают в Мирно. Чем же я не угодил землякам? А ты как думаешь, нежить я или человек.
– Дай гляну! – Любава обняла Солнцедара за шею, а другой рукой сняла с него сдерживающий волосы кожаный обруч и сдвинула пряди со лба юноши. Ахнула, отшатнулась. Солнцедар успел крепко схватить девушку за руку, иначе бы улепетнула, побледневшая, задрожавшая от испуга.
– Ох, верно бают, чужая на тебе личина! Пусти, страшно!
– Чего напужалась, голубонька?
– Шрамы во весь лоб у тебя, юнош! Глаголят старцы, оморочь нездешний твой лик нацепил. Весь Мирно теперь заморочится.
– А по-другому я эти раны не мог получить, как тебе мнится?
– По-другому? А как же?
– Тебе кто про оморочь баял? Уж не Баянка ли?
– Нет. Баянка ребятенка свово нянчит. Первым глаголил Вран. Он за порядком следит, а если все заморочатся, то какой же порядок останется? Вот, Вран и глаголил Кряжу и другим старцам. Кряж гридням баял, гридни – женкам, а уж те всем поселянам разнесли. Знаешь же: пивень – курочке, а та – всей улочке!
– Знакомое присловие, нашенское, мирненское. Куры у нас новости в клювиках разносят быстрее ветра. Меня в лесу орел закогтил, Любавка. Как жив остался, сам не ведаю. Он меня за голову, а я в реку сиганул, водичку красным расцветил, и царапины, вишь, сохранились. Не оморочь я, дурочка. Всем так и скажи. А не поверят, то есть верный способ оморочь опрокинуть.
– А как же? Пальцы окошком сложить?
– Не-а! Ты, я зырю, тайны умеешь хранить, Любава?
– Меня щука болтливее!
– Это великий секрет.
– Я никому, никогда! – Любава, позабыв, что сей миг хотела бежать прочь, нетерпеливо затрясла Солнцедара за рукав рубахи. – Глаголь же!
– Ничего трудного нет. Надо ерепень-траву истолочь вместе с конопляным маслицем и свежим конским яблочком и брызнуть зелием сим зловонным на подозрительного. Оморочь замрет или упадет, а человек просто даст тебе затрещину, если не увернешься.
– А где растет ерепень-трава? Я что-то о такой и не слыхивала.
– Старцы ведают. Ты у них поспрашай, Любавушка. А в тяпницу приходи ко мне в земляну за леденцом и глаголь, кто из старцев про ерепень-траву знает. Мне самому интересно. А вдруг я и впрямь – оморочь? Только зелье пока не стряпай, чтобы самой не провонять.
Солнцедар скривил страшную гримасу и, подняв над головой руки, зарычал на Любаву. Девушка даже вскрикнула от неожиданности, но сразу же улыбнулась.
– Я чаю, к тяпнице земляну мне уж и отроют. Вот и приходи на новоселье. Хочешь, с дедом. Только Врана не зови, – примирительно сказал Солнцедар.
– Я одна приду. Почто мне дед?
– А даст Мать-Макошь, ты мне ещё чего интересного промолвишь или науке своей поучишь. После леденца губы-то сладенькие!
Любава залилась краской. Она махнула рукой:
– Вон твоя земляна где будет. Сам дойдешь. А мне домой надо за ведерками. Я по воду пойду для Кряжа. – И убежала, быстро перебирая толстыми ножонками.
Жители Мирно по приказанию Кряжа дружно взялись за строительство. Хоть какое-то развлечение! Рядом с плетнем, окружавшим дворик Тихони, оставался пустырь, где паслись козы со всей улицы. Теперь несколько мужчин бронзовыми мотыгами рыхлили землю и деревянными лопатами выгребали песок и глину, углубляя четырехугольную яму. Верховодил толстый Болибок, гордый тем, что Кряж назначил его старшим. Ещё несколько мужчин под командой Баско отправились в лес рубить бревна для крыши. Женщинам досталась легкая работа. Грязко-гончар лепил ровные кирпичи из огнеупорной глины, а женщины набирали высохшие кирпичи в корзины и несли через весь палисад на коромыслах до стройки. Из этих кирпичей планировали сложить эффективный очаг новейшей конструкции по примеру образованных жителей дальнего палисада Хортина, подпереть полати, укрепить стенки земляного дома. Плотники строгали медными лезвиями и топориками доски для стола, полатей, лавок и закутков. Их в земляне устанавливали ещё до того, как покрывали крышей, чтобы хорошо было видно, что и куда.
Погода благоприятствовала. Дажь умильно взирал на трудолюбивых трезвых макошан с неба и не припекал. Легкий ветер освежал тружеников. Кряж распорядился выделить землекопам и дровосекам по копченой ноге Однорога. Мясо старого тура жестковато, но, если дадут запить доброй брагой, то строители предвкушали знатный пир. Кроме того, Кряж обещал на новоселье выменять у рыбаков вдоволь сушеной и свежей рыбы. Пусть все, кто строил для княжича его временное, как полагали многие макошане, жилище и все друзья-соседи будут сыты и пьяны. Новоселье назначили на ближайшую тяпницу.
Солнцедар с удовольствием включился в работу и так намахался лопатой дотемна, что заснул сразу же, как только примостился на полатях в земляне добродушного Болибока. Княжич не слышал, как переливисто храпят родители бортника, как скулит пес у входа в дом, как издают всякие иные звуки домашние животные в загонах снаружи.
В сороду закончили рыть и укрепили стены плетеными лозами ивняка, разместили полати и другую «мебель». Кряж приходил и указывал, где чему находиться, чтобы угодно было богам. Тогда-то они первый раз серьезно повздорили с Солнцедаром. Кряж читал правила с деревянной таблички, а Солнцедар взглянул на писание и заявил, что молвицы и руны надо понимать по-другому. Никто из мирян, конечно, не мог подтвердить или опровергнуть мнение княжича, который знал грамоте, а миряне – нет, да и ведун – нетвердо.
Позвали Врана, Шерстипуда, Шерстипудову внучку Любаву, которая, как открылось, сызмальства запомнила множество рун, советуясь и сплетничая с проезжими гостями. Солнцедар приметил, что макошане уже не дичатся его, как мнилось ему в первый день стройки. Подозрительность ушла из взглядов землекопов и пробегавших мимо женщин. Очевидно, Любава развеяла сомнения на счет призрачности и злонамеренности княжича. Да и мог ли неживой слуга Велеса так усердно грести лопатой и тесать топором бревна?
Вран подтвердил правоту Солнцедара. Кряж заохал и сказал, что у него на ярком солнце глаза слезятся, потому он и не разобрал писанного, и очень обозлился на княжича. Солнцедар решил для себя больше не поправлять ведуна. Зачем наживать себе врага? Да и какая, Велес подери, разница, куда будет направлен глаз очага, на восход или к полатям?
Все друзья приходили повидаться с Солнцедаром. Благодарная ему за сына Баянка напекла лепешек, придя, раздала хлеб трудящимся, улыбалась Солнцедару, строила загадочные гримасы, кивала и подмигивала, вернула ему одежду, настиранную до ослепительности тетушкой Резваной, а лично Баянкой прокатанной рубелем до гладкости, достойной княжича.
Не видно было лишь Гарны. Баско сказал, что неможется его молодой женушке. Переволновалась за свадьбу. Обожженная ручка припухла. Дома же охотник зло спросил у Гарны:
– Я чаял, пропал опять он надолго. А явился и в новый дом вот-вот заселится. Угоден он, знать, богам-то. Что он тебе глаголил тогда?
– Кто он? И когда?
– Он! Как ты в сузаботу зарумянилась, все видели. Что ты ему ответила?
– Так, веселое что-то! Я уж и не помню, любый мой!
– Что? Я дознаюсь! А после – нализалась браги. Невестам сурью нельзя! Что же мне с тобой делать? Какой я тебе любый? Ты неласковая! Мне сердце вещует: ты со мной любишься насильно, не от чистой души! Прежде, как я поцелую тебя, так и задрожишь вся. А теперь и ночью – холодная. Я чувствую! Джива меня побери!
– Оставь меня, любый! На стройку иди. Негодно тебе не пойти. А я в дому останусь. Неможется мне!
И за столом сидя, кушали молча. Ружена, мать Баско, соседкам, у которых первые ночи после свадьбы ночевала, чтобы не смущать новобрачных, нажаловалась, что молодая жена не обласкивает её сына, как должны ласкать молодого мужа примерные женки.
В заперуницу настелили крышу. Земляну подготовили для заселения.
Явился Кряж, сварливо вопросил:
– Может сам, юнош, веды изречёшь? Умник, молвицы разумеющий!
Кряж избегал называть Солнцедара княжичем. Какой же он княжич, если ещё вместо бороды русый пух?
– Глаголь уж ты, диду Кряж! Знать, тебя лучше боги услышат. Мое чело для богов – новое.
– Вот то-то! Старых людей всегда слушайся и не перечь! А ну-тко вход занавесьте!
Заблаговременно принесенные Баско и другими охотниками шкуры закрепили при входе на перекладину медными гвоздями, на которые расщедрился Юско, – влияние Баянки! Кряж достал из-под своей кулемы старый помятый поршень, вошел в земляну, поставил поршень посередине и сказал:
«Домовой, диду добренький,
приходи сюда, родненький!
Будешь хозяевам помогать,
на земле и под землей порядок держать!
Как приедешь, диду, вечор постучись,
в поршне спать ложись, молочком угостись!»
Вылез из земляны и воскликнул:
– Молоко подайте! Где молоко-то? Молочка не припасли для домовика, охальники! А ещё руны разбирать берутся! Живо сюда молочка, мать моя Макошь!
– А есть уже молочко. Я знаю правду нашенскую, макошанскую! – Это тетка Ружена высунулась вперед с кринкой молока. – После, Свет-Солнцедаре, сочтемся. Исполать мне на новоселье скажешь.
– Отчего же не сказать, тетенька! Я отныне твой должник! Только уж и свой бубен не забудь.
Ружена осклабилась во все свои толстые щеки. Кряж принял кринку из её больших и сильных ладоней, поинтересовался:
– Давно молочко стоит?
– Вечор козочек доила, диду.
– Спробую!
Ведун приложился к кринке, сделал несколько глотков, утер бороду рукавом кулемы:
– Справное молочко. Сливочки сладенькие. Хороших козочек держишь ты, мать Руженушка! На таком молочке-то твоя невестушка тебе десять внуков нарожает! Остальное снесу лешаку-домовику. И чтобы никто до завтри в сию земляну нос свой не совал! Без посторонних глаз домовой из земли выкарабкается, в поршеньке подремлет, молочка полижет и отыщет для себя укромный уголок в новой земляне. Тогда все ладно будет. Боги, храните Мирно!