Князь Солнцедар. 26.
Глава 5. Объятия русалки. Окончание.
Предыдущий фрагмент книги. * Начало книги. * Оглавление. * Словарик.
Груздь возвратился в пещеру лишь через много частей коловорота. Не с пустыми руками. Притащил молодую козулю без головы. Намечал, вероятно, старик попировать со своей дочкой, и он обрадовался нежданному, но дорогому гостю.
Солнцедар, успел утопить в реке тревоги прошлой ночи и приторный морок сонного дня, искупавшись, отрезвев, одевшись, сидел у очага и подбрасывал в огонь наломанные веточки. Искра удалилась в глубины пещеры в поисках очередной амфоры с пьяном. Груздь припрятывал амфоры от веханок в боковых коридорах и щелях, замуровывая их тяжелыми обломками белого камня.
Глядя на язычки пламени, юноша вспоминал недавнее. Когда они с Искрой очнулись в кромешной тьме, Солнцедар умастил воспаленную кожу Искры целебным конопляным маслом, склянку с которым Искра поместила в камнях рядом с их постелью. И в самом деле, при свете костра от подбородка до коленок тело Искры блестело, как яблоко, но яблоко печеное. Кимия ожгла кожу, словно Дажь долго лизал её своими палящими лучами. Снадобье, ранее опробованное Груздем на тушках кроликов и козуль, для Искры с её нежной кожей оказалось далеко не безвредным.
– И губы мне помажь, – попросила Искра сонным ещё голосом. – Ты мне их искусал. Нельзя же так жестоко мучить! Ведь я тебе – матушка!
– Это ты мне искусала, по правде. Кровь, вишь, слизываю. Ведь зубы у тебя остры, как битое стекло, – возразил Солнцедар, поджав губы и проводя по ним языком. – И всю спину мне исцарапала, рысица!
– А ты, юнош, больше не ложись со мной, так и губы свои убережешь. Ты сам виноват: почто обнял меня пьяную?
Русалка облачилась в тонкую рубаху, и полотно облипло её намасленное тело.
– Не прогневайся, Искренушка, сонный был, себя не помню, – вздохнул Солнцедар. – И нынче все не так, как тогда-то было у нас с тобой!
– «Тогда-то»! Вспомнил пивень, как в яичке ночевал! Тогда-то ты был юнцом безусым, только жизнь познающим, робким, неискусным, для меня потешным.
– А теперь?
– Теперь ты – настоящий зубр: огромен, могуч, неутомим. Ещё лето-другое и нарастишь ты к своей гриве щекотную бороду, и уже все тело твое поростет мужицкой шерстью, так всякая баба тебя в потемках за зубра примет, спужается!
Солнцедар смотрел на язычки огня и обдумывал слова Искры, вспоминал приключения свои за последнюю седмицу. Эти дни были богаче событиями, чем несколько предыдущих лет. Он, и в самом деле, ощутил себя взрослым и самостоятельным, умело применил знания, вложенные в его голову Груздем, подружился с народом в Мирно, четырежды избежал смерти и все равно занемог смертельно. Сердце разбила ему черноокая красавица в белом кокошнике. Не излечили его от этой болезни любви ни долгий поцелуй на ночь, подаренный ему нагой купальщицей Баянкой, ни раскаленные губы и проворные руки Искры, ни мечтания обо всех красавицах во всех сколотских палисадах.
– Погибаю я, диду Груздь! – признался он старому веху после дружеских объятий и приветствий. И рассказал лешему обо всем без утайки. Только о поцелуе Баянки и пьяных ласках его дочери не поведал он Груздю.
– Теперь тебе легче станет, Солнцедаре. Пока дышишь – надейся! Где Искрена? Уж не пьяно ли ищет, озорная? Пропадет она от пьяна. Про Дану уже слыхал?
– Она утонула…
– Смерть случайная страшна тем, что никто не знает, где она подкараулит.
– А разве бывает неслучайная смерть? – спросил Солнцедар. – В смерти Даны нет смысла, я согласен. Вот кабы Дана погибла в схватке с морским чудищем, или спасала бы утопающих торговых гостей …
– Если бы да кабы, да во рту росли грибы! – перебил Солнцедара Груздь и отвернулся. Засопел носом.
Всего седмицу не виделись, а Солнцедар, общаясь с молодыми сколотами в палисаде, теперь в сравнении заметил, как дряхл хозяин пещеры! Все пухлое лицо лешего изъедено и оплетено паутиной мелких морщинок и синих прожилок. Вех показался ему чувствительным, мягкосердым. А и был таким всегда? Неужели, таким и уродился?
– В смерти всегда можно смысл найти, – сказал после долгого молчания Груздь. – Перескок существа из яви в навь, – это ли не смысл. В жизни смысл отыскать труднее, юнош. Какой смысл в моей жизни? Пока тебя обучал, был смысл. А теперь?
– Ты белую посуду изловчился делать, диду. Пуще сребла ценят макошане твои плошки. Ты кимию знаешь. Целебное зелье твое, вишь, спасло дитё в Мирно. И потом, жизнь твоя не может потерять смысл до тех пор, пока мы с тобой Искре жениха не приищем.
Из темноты показалась Искра с догорающим факелом в одной руке и тяжелой амфорой в другой.
– Нашла. Теперь спасена! – пробормотала она, увидев отца. – Здрав будь, отче! Принес что нам на зубок?
– И тебе, доню, не хворать! А в жизни Искры есть ли смысл? – молвил Груздь, не взглянув на дочь. – Мужа нет. Детей нет. А значит, и счастья нет. Удовольствие находит она лишь в пьяне. Так же, как и я. Но я-то – старик, своё уж я отжил, откоптил эти каменные своды и небеси яви, её родил и сына родил. Где-то он есть. Может, и навестит отца когда-нибудь? Не пей пьяна, Искрена! Пьяно не красит женщин. А возьми сейчас лезвие, да разделай козулю. Я чаю, все голодны, аки хорты степные?
Спустя част, две ноги козули были испечены в очаге, и троица принялась набивать свою утробу теплым мясом, запивая пьяном из одного черпеня, передавая его друг другу.
– Не понимаю, почто я такая голодная? – молвила Искра и озорно подмигнула Солнцедару. – Зябну без шерсти. Верно, пото и оголодала!
– Зачем ты дочь искалечил, диду Груздь? – печально спросил княжич, отводя глаза от быстро захмелевшей русалки.
– Я был уверен, что лишь шерсть мешает нам затеряться и жить среди сколотов в мире и добрососедстве, создавать семьи, пусть и бездетные. Детей ведь всегда и очень задёшево можно выменять из полона у караванщиков. Стоит мехоносному человеку с помощью кимии от шерсти избавиться, так и никто в палисадах на нас не озлится, не задразнит.
– Встань, Искра! – потребовал Солнцедар.
– Ну, встала! – Искра поднялась, наклонившись над очагом и не разогнув колени. Каменные своды не позволяли ей распрямиться.
– Глянь, диду, – воскликнул Солнцедар. – Хоть ни одной шерстинки не останется, но разве похожа Искра на макошанку? Твоя дочь высокая, стройная. Ноги у нее длиннее, чем у меня, ступни огромные, как рыбий хвост. А у макошанок ноги короткие, толстые, почти у всех – кривоватые. С такими ногами наши девицы даже плавать не научаются. Лишь немногие на воде держатся. Хороводы они да ладинцы отплясывать умеют. Разве это танцы? Жарование над танцем, помины! Искра совсем другая. Кожа у нее смуглая и запах хотя и вкусный, но не такой, каким пахнут девушки в Мирно или Козьем Доле. Искра волей пахнет, утренней росой и свежестью, как луг после грозы. Псы в палисаде мигом поймут, что это не наша девушка, Искра-то! На что псу воля, коли ему на привязи кости грызть дают? Псы волю не терпят. Как учуют волю-волюшку у Искры под рубахой, так и порвут Искру псы, стоит ей лишь приблизиться к любому поселению.
Язык Солнцедара немного заплетался от пьяна. Юноша болтал и не мог остановиться:
– Макошанки все мерзлячки. Чуть озябь – в шубейки да кожушки кутаются, в платки. Да и летом по три рубахи на себя норовят напялить. И поверх – кунтуш. А веханки, как Искра, холода не боятся. Дай им возможность, так они бы и в озябь из проруби не вылезали, плескались бы на диво всем сколотам.
Солнцедар хотел ещё найти принципиальное различие между своим народом и древними обитателями лесов. Оживился:
– А зри на перси, диду! – Солнцедар стал изображать руками округлости и вытянутости. – У макошанок перси круглые, большие, мягкие, у многих отвислые до брюха, а у веханок, как у Искры, перси, хотя и длинные, но торчат в стороны и твердые, как рожки у козочек.
– Ты будто щупал? – нахмурился Груздь.
– Так видно же, диду, – смутился Солнцедар, указав на прилепившуюся к масляной коже русалки рубаху.
– Заткнись! – Искра плеснула в Солнцедара остаток пьяна из черпеня. – Ерепенюсь, когда ты меня со своими страхолюдными землячками сличаешь!
– Солнцедар прав, – вздохнул Груздь. – К макошанам тебе нельзя. Может, где-нибудь в полуденных землях ты свое счастье обретешь. Отыщи там Пана. Брат тебе поможет. Мой сын, Пан, в полуденные земли уплыл в давние лета.
– Может, и Пан уже не живой, Симарг его храни? – печально предположила Искра.
– Живой. Кабы умер, я бы знал, – Груздь поднял ладонь с растопыренными пальцами. На одном пальце сверкнуло кольцо из желтоватого камня. – Если кольцо сие сдавить, то искра проскочит, откуда ни возьмись. И такие же искры во всех таких же кольцах, где бы они ни находились в яви, а, возможно, и в нави, в тот же миг сверкнут. И в пальцы кольценосцев кольнут. Если бы Пан умирал, то он остатней силой колечко надавил, и я бы тогда укол ощутил. Вехам сия тайна ведома, другим народам – нет.
– Чудеса! А было хоть раз? – изумился Солнцедар. - Действует ли колечко, колет ли?
– Не верит! Да, было! Это в тот день, когда твой, Солнцедаре, дед убивал матушку Искрены. Она из своего кольца-то в свой последний част и выбила искру, я даже ойкнул от неожиданности, помню, а после заплакал. Далече был, и не сподобили меня пособить женушке моей несчастливой ни Род, ни Перун, ни Симарг. Знать, не угодны мы, вехи, богам-то сколотским. Потому с тех пор дочь я Искрой и прозвал. И не важно, как допреж она наречена была. Много лет минуло. Никак, сорок или поболе того.
Помолчали. Ещё пьяна выпили. Солнцедар сказал:
– Я своего деда не помню. И случилось так, что ты, диду Груздь, мне и дедом стал, и отцом, и учителем. А про кольца ты мне глаголил уж когда-то, я вспомнил. Это особые кольца. У каждого вехского рода они отличаются от других. Другие на твое кольцо не отзовутся. Как у тебя, два кольца сохранились, стало быть, – твое и у Пана. Искре кольца уже не досталось, я чаю?
– Что мне это кольцо! У меня бусы есть самоцветные и монисто сребляное здесь в сундучке упрятано, – пробормотала Искра, задремывая. – И вообще, Солнцедаре, ты меня знаешь. Главное: была бы чарка пьяна и кусочек рыбки. Да Дидила бы светила над ночной реченькой, и я буду вполне счастлива.
– Поговорим о тебе, юнош, – сказал Груздь после долгого молчания. – Среблу тебе я дам. И целебных зелий тож. Вертайся в Мирно и живи, будучи всегда настороже! Опаска твоя не спроста, это не случайности: огонь, стрелы, отрава. Твои недруги там, в палисаде, и это хорошо. Далече искать не придется тебе сих злодеев. Давай же рассудим: овин с сеном сгорел не от Перуновой молнии. И спалили его те, кто надеялся, что ты там с этой Оленой, гончаровой дщерью-отроковицей, устроился.
– Срамник! – встрепенулась Искра. – На девочку слюни распустил!
– И рядом не стоял, не то, что лежал, люди добрые!
– Род тебе судья, княже! – махнул на дочь рукой Груздь. – Не встревай, доню. Девочку сожгли, а мнилось злодеям, что тебя. И не покаялись, – продолжал рассуждать Груздь. – Ничего тому не свято, кто власть, неправедно схваченную, утерять страшится. На охоте в тебя метили стрелой, да промахнулись. Отвела руку злодея Мать-Макошь. Не поселяне же тамошние! И не Баско. Он бы мог из ревности, да ведь тогда не ведал, что ты глазом прикипел к его суженой, а она – к тебе. Кто-то из гридней. И у него две смертоносных стрелы было в запасе. Обе – в тура, не в тебя, юнош. И хитер же враг. Чужие стрелы в тебя метал, чтобы не попасться. С непривычки к этим тяжелым стрелам и промахнулся. Тот же гридень мог второпях своей сулицей и овин подпереть. Впрочем, мог сотворить подобное и не гридень, а убивец нанятый.
– Как взять мне злодеев за глотку, диду?
– Пока никак, – развел руками Груздь. – Старцы силу держат в Мирно. Князя, я чаю, они не хотят? А ты кто? Княжич, да без верной гриди, все одно, что тур без рогов. Схрумкают они тебя, эти деды, как хорты тура безрогого, одинокого. Живи тихо, дружись со всеми и силу свою и удаль не скрывай, но и на показ не выпячивай. Чужой сурьи более не пей. Один раз тебя уже хотели отравить, попробуют и сызнова. А и сильным же ядом тебя опоили, юнош. Похоже, сок ерепень-травы в амфору плеснули. Приняв сей яд, если не уснёт навеки, страшно охоч до женщин мужичок становится, и девы после ерепень-травы себя не помнят, непотребства вытворяют. Я и говорить о сем не желаю. А ты не замечал в себе подобного хотения, юнош? Где-то у меня были мудрые, против отравы, веды начирканы.
Груздь, кряхтя, принялся шарить в щелях и трещинах каменных стен пещеры, вытаскивал оттуда деревянные таблички, прищуриваясь разбирал, что начертано на них, откладывал или запихивал обратно.
Искра выпучила глаза. Лягнула когтистой ножкой Солнцедара и приложила палец ко рту, пока её отец не смотрел на них.
– Нет, диду, – громко сказал Солнцедар, – я никакой особой тяги к женщинам не ощущаю! Голова у меня кружилась, выворачивало всякие виды желчи, как учит нас лимия, а дев мне не хотелось. Или хотелось, но ничуть не сильнее, чем всегда.
– Ну ладно! К девам в рабство не спеши. Помни, чему тебя учил леший, много чего повидавший: прежде глузд, а девы после. Молчок о девах-то при Искренушке. Дочку мне не порть, юнош, не дразни своими бурными страстями. Я и сам молод был, баб любил обнимать. Эх, лета мои преклонные!
Вех повздыхал, поворчал себе под нос что-то по-вехски. Искра беззвучно хохотала, зыркая на Солнцедара, и бедняга даже покраснел, сгорая от смущения.
Наконец, вех нашел нужные дощечки, потребовал:
– Кажи глаза!
Солнцедар подвинулся к огню, и Груздь, оттянув ему веки, исследовал цвет белков, дрожание зрачков. Все это Солнцедар хорошо знал и умел. Многие хвори и отравы угадывались по свойствам глаз.
– На рачий камень не похоже, и на синий гриб тоже. От синего гриба глаза синие, а зрачки белеют. Страшно! Сильно тебя крутило?
– Сильно-пресильно, диду, – сознался Солнцедар, и не стал уточнять, что так был ослаблен ядом, что не посмел обнять красавицу Баянку. Хотя, как теперь он размышлял, будь яд послабее, Баянка не отделалась бы только поцелуем. Все зависит от количества, как в свое время учил его старый вех. И яд в малых дозах целебен, а упиться до беспамятства, до икоты можно и обыкновенной водой.
– Отворотись, доню! – велел Груздь и стянул с юноши порты. Пощупал живот, бедра, покачал головой в задумчивости, заключил: – И все же это ерепень-трава. Погляди, как всё у тебя вздулось, даже жилы посинели. Сердце мечется. Ещё немного, и – лопнет от натуги. Облачайся, я все понял. Отрава седмицу тебя покрутит, голову изморочит. Крепись, не сглуздни! Пей побольше всяких взваров. И до дев не дотрагивайся.
– Куды мне, диду. Молод я ещё.
– Пусть у нас в пещере побудет, подлечится, – предложила Искра. – Под моим присмотром.
– Гридни пили ту сурью? – уточнил старый вех, не обращая внимания на дочь.
– Нет. Гридням на стороже сурья заповедана.
– О! – Леший поднял указательный палец со значением, привлекая внимание собеседников. – А чего же они в стойле лошадином ту амфору припрятали, коли не пьют? А кабы испили, то все и попадали бы. Как ты уцелел, одному Роду ведомо. Хотя могли они и не знать, что конюх сие зелье коням в пойло подливает, чтобы резвее бегали за кобылицами.
– Лимия пособила. Я водицей из реки нутро прополоскал.
– Святой, знать, водицей! С кем отраву-то пил?
– С Тихоней, охранителем моим, гриднем, старцами даденным!
– Как вернешься в Мирно, спроси Тихоню, где сурья сия и амфора, и не крутил ли его самого, Тихоню, Велес в тот вечер сузаботний? Стерегись его Солнцедаре и старцев стерегись. Придет день, и старцы призовут тебя встать оружно на их защиту. Вот тогда ты и обретешь власть и славу князя истинного. Ты уже сейчас к битве готов. А день тот, я чаю, не за горами.
– Нельзя мне в Мирно, диду, – пригорюнился Солнцедар. – Там зазноба моя. Как увижу её теперь, колени мои подогнутся. Погублю я себя и её от ревности, и, не дай Род, ещё и мужа её порешу. А значит, и Гарне тогда умереть. Не вынесу я мучений сих, диду. Люблю я её!
– И она тебя любит, княжич, я сердцем чую, – прошептала Искра. – С ней свое счастье ты обретешь!
– Восхитительно! – проворчал Груздь. – Я ставил перед тобой великие цели, подготовил тебя к решению сложных задач, грамоте обучил, велел разрозненные племена объединить в великий народ, прославить землю свою вовеки перед потомками до сотого колена, а он мне хлюпкает: «Любовь!». Как последний отрок-чернопашец! Я должен был это предвидеть! Любовь встала на пути великих свершений! А не забыл ли ты, юнош, что славный вождь народов себе – не раб. Он – раб лишь богам и времени. Думай о великом.
– Значит, диду, я – не славный вождь, – уронил голову на грудь Солнцедар. – Не совладаю я со славой и величием.
– Великий! Великий! – встрепенулась Искра и потянулась к черпеню. – Великий вождь и могучий зубрище! Да как же не великий, коли ты двух детин на мизинцах подвесил? И вообще… Предлагаю выпить за чудесное исцеление Солнцедара! И ещё за то, чтобы чужие девы тебе голову совсем не заморочили! Озорные те девы, я знаю, никчемные!
– Теперь тебе бы заткнуться, Искрена! Много ты понимаешь! Я и гору бы сдвинул ради Гарны. А как представлю, что её другой облапил сейчас и ласкать примется, то сердце мое замирает. И великое на ум не идет!
– Коли жена, то уж, верно, и она охотника ласкает! – с жестокой улыбкой прошипела русалка.
– Что же мне делать?
– А ты отрави этого Баско, – посоветовала Искра.
– Теперь нельзя. Умрет Баско, сгорит на костре и Гарна. Такова правда сколотов. Это издревле так повелось. Не уберечь мне Гарну от огня.
– Ну, это правильно, – усмехнулся Груздь. – Иначе бы все гульливые и озорные женки своих мужей потравили. А так – на стороне любись, а мужа тронуть стерегись! Охотника Баско зовут? Я его знаю. Она следопыт опытный и удачливый.
– И все-таки ты – великий, Солнцедар, – заметила Искра. – Стоит тебе на девушку взглянуть, как её пламя проглатывает, а ты ни в огне не горишь, ни в воде не тонешь, ни тебя стрела не берет, ни бычий рог не дерет! Другого бы давно уж боги небесной росой поили, а ты, как ни в чем не бывало, с нами пьяно хлебаешь и от любви страдаешь!
– Должен же быть хоть какой-то выход? – размышлял вслух Груздь. – Пусть Гарна бросит Баско, уйдет от мужа, которого разлюбила, если, в самом деле, разлюбила. Ведь ты на ней тогда сможешь жениться?
Солнцедар посмотрел на старого веха, как смотрят на малышей, впервые начинающих задавать старшим вопросы. Пламя из очажка моргнуло на его печальную улыбку.
– Боги супружество освятили, – пояснил Солнцедар. – Сих скреп никто разъять не смеет. Против богов восстать у людей ни силы, ни права нет. Пусть у женки сорок любовников, но семья свята. А любовников гридни плетями отстегают, чтобы не посягали на чужой миролюб, не грешили перед богами. Так-то.
– А ежели муж пропадет? И не умер, а нет его? Ни мертвец, ни жилец.
– Тогда жену на костер не ведут, раз уж мужа не сожгли. Могут ягненка сжечь, чтобы богов умилостивить, а жену не тронут, и вдовица так и будет жить одна до скончания дней. Замуж ей нельзя, но другого полюбить ей никто не запретит. В Мирно такое случалось.
– Ладно, – сказал Груздь. – Подумаем. А ты, Солнцедаре, все же ступай восвояси прямо сейчас. А то опять тебя хватятся, пойдут леса прочесывать, зверьё распугают. Скоро уже рассвет. Я тебе соберу в дорогу, что следует. Вот и Искренушка уж задремала. Известно, в пещере вечно – ночь!