Князь Солнцедар. 32.
Глава 8. Дружина. Окончание.
Предыдущий фрагмент книги. * Начало книги. * Оглавление. * Словарик.
Солнцедар ни о чем не мог думать, только о предстоящем свидании с Гарной. Он едва дождался вечера. Неделовик в Мирно был самым спокойным днем седмицы. В светлые часты коловорота Макошане сидели по своим землянам или неторопко бродили по улицам, окрестным лесам, по берегу реки и вяло менялись с замешкавшимися гостями на торжище у переправы. Люди откладывали свои обычные ремесла до подидильника. Вечером же сбредались к кому-нибудь на двор праздновать свадьбу – это чаще всего в листопадь – или ещё какое-нибудь значимое событие, а на косогор, на реку никто уже не ходил. Ведун и старцы совершали жертвоприношения в тяпницу или сузаботу и, как все, отдыхали в неделовик.
Но Солнцедара не оставляли в покое весь день. Как только дружинники убежали восвояси, пришкандыбали прослышавшие об умении княжича читать руны миряне, в землянах которых нашлись изрезанные и исчерченные дощечки. Что означали эти письмена, которые с незапамятных времен передаваемы были от отца к сыну и не подлежали сожжению в очаге?
– А что Кряж по сему глаголит? – осведомился Солнцедар, задержав во дворе одного из искателей правды.
– Кряжу не до того, не досуг, – ответил седоватый мужик, бондарь Власяник, обросший по всему лицу густой шерстью, с длинной бородой и пышными бровями, усами и кисточками из ушей.
Они уселись на толстые бревна, и княжич долго рассматривал на солнечном свету истершиеся и расплывшиеся руны.
– Не по порядку у тебя дощечки-то, Свет-Власяник. А какие-то, я чаю, и потерялись! Нет других-то?
– Да много их у меня в бондарне. Жалко пожечь. От деда память. Никому не потребны.
– Ты мне все их принеси, друг. Я разберу. Это, похоже, сама Велесова рунопись. Мудрость, что здесь начертана, старше племени макошан, старше народа сколотов, старше матерей-медведиц. Писано не так давно, может, три-четыре раза по сорок лет сим дощечкам. Зри-кось, дощечки ровные, яворовые, не измездрились, все ещё гладенькие, но с торца волокна черные, гниль туда просочилась. Но не глубоко. Ты же – бондарь, возраст древесины понимаешь. А сами-то заклинания древнейшие.
– Завтра соберу все, принесу.
– Ты в тяпницу за ними приходи, да деток приведи. Я им растолкую, в чем ценность дощечек сих. Грамоте, я чаю, они не умеют у тебя?
– Так и мне грамота не потребна.
– А старцы детей рунам и молвицам не учат?
– Старцы? Они уж свой ум пережили. Батюшка твой, Благослав-княже, строго приказывал всех с девяти лет рунам и счету обучать пять солнцеворотов подряд.
– Почто ж только пять?
– Знамо дело, в четырнадцать лет уже никому руны на ум не полезут, коли девы голоногие перед глазами шныряют. А до того ум детенка чист. А как забрали боги твоего батюшку, так и наказ его позабыли в Мирно. Пусть, мол, детки руками думают, навыки ремесел перенимают у родителей, чем впустую руны-то зубрить, да девок за косы таскать.
– Но ведь кто-то же помнит грамоту? Пишут, читают?
– Гости торговые, проезжие, Юско-медник, Грязко-гончар, Шерстипудова внучка, пото, что вырлоокая и страхолюдная, и старцы, если их к стенке сулицей припереть.
– Очень плохо. А скажи, Власяник, ты дерево гнешь, барило клепая?
– Почти не гну. Барилы я прямые, не пузатые, собираю. Так попроще. А лебеду и репу квасить, яблоки мочить, брагу выдерживать можно и в прямых.
– А ровное коло изогнуть или хотя бы половину коло, смог бы?
– Вестимо, смог бы. А почто тебе княже?
– Я бы куны вам дал, меднику, плотнику да бондарю, сколько потребно за труд, а вы бы для дальнего похода соорудили моим дружинникам пособление.
– Позырить бы на пособление, так и соорудим. Отчего же не соорудить? В каком палисаде подобное есть?
– В том-то и загвоздка, Свет-Власяник, что нигде и ни у кого такого пособления нет. Я сам его придумал.
– И сие может быть! Князья да ведуны, иной раз, такое удумают, что простые люди лишь застонут. Благослав вот - Род его лелей в небесном тереме! - удумал руны деткам показывать, а кто не выучит, тех плетью наказывать. И надо сечь! А ты не перечь князю!
– Я тебе, бондарь, растолкую, что к чему. Ты что-нибудь о коло-сё слышал?
Бондарь отрицательно покачал головой и почесал бороду. Его широкая пятерня надолго скрылась в волосах.
Солнцедар прутиком на земле начертил окружность. Рассек её двумя крестами на восемь секторов. В центр воткнул палочку. Пояснил:
– Сё деревянное коло, дубовое, – кольцом, как в бариле обод. В самой середине – коло маленькое. Большое и малое коло, соединены спицами из твердого дерева. В середине маленького коло ровная дырочка. Сия дырочка изнутри медью окована и в нее палочка просунута. Осью сию палочку называют в Козьем Доле. Палочка должна быть крепкая. Лучше её из бронзы сковать.
– И на что же годно сё коло?
– В этом пособлении самое главное оба коло-ся сделать одинаковыми. Тогда на ось между двумя коло-сями можно втиснуть большой короб, впрячь спереди вола или коня, а в короб уж напихать несколько тюков поклажи.
– Мы привыкли на спины коням приторочивать по одному тюку или по два. У волов хребет слабый, зато копыта сильные. Вол волокушу тянет или сани, а на волокуше или на санях можно много уместить.
– Я думал и об этом, Власяник. В теплынь сани негодны. И волокуша истирается быстро о землю, особенно там, где каменистая поверхность торной тропы. А коло-се покато. Его только катни – само побежит! Сей воз на коло-сях вечным будет. Если поход дальний нам предстоит, то без сего пособления мы никуда не доберемся.
– Пожалуй, что так, – кивнул Власяник.
– Давай сей воз смастерим, а, бондарь?
– Коваля упроси ось сковать. Плотник пусть короб смастерит. А я примусь дерево парить и коло-сё гнуть. Исполним мы твою причуду, княжич.
– Я так думаю, что надо выпилить цельное деревянное коло и по краю его изгибать внешнее кольцо. Обведешь им коло. Это будет обод. И ободья сии одинаковыми выйдут, раз по одному коло обведены.
– Трезво мыслишь, княжич. Будто и не пил в новоселье сурью. Люди бают, крепко все налакались. Я не явился, не прогневайся, княжич. Всю прошлую седмицу хворал ногами.
– А теперь сдюжишь коло гнуть? В этом деле главное – ровно согнуть обод для коло-ся.
– Навроде обручей для бубна? Это мы сдюжим.
Власяник кивнул, сжал правый кулак и добавил:
– С плотником я сам это дело перетолкую. За седмицу что-нибудь сообразим. Ты, Солнцедаре, брагу наготове держи. В тяпницу пособление новое обмоем вместе с ковальком. И тогда же срядимся, сколько кун с тебя за два коло-ся чудных я стребую.
Как только Власяник удалился, посмеиваясь и крякая, привычно подволакивая больные ноги, у плетня выросла другая фигура, окликнула юношу. Это была Ружена. Она «замаскировала» большим красным платом, какой носили почти все женщины в Мирно, свою кику, лицо, плечи, чтобы знакомые не выследили, куда она направлялась, и не насплетничали бы сыну. Солнцедар не без тайной радости подошел к вдове, поклонился и спросил:
– Что невесела, тетушка Ружена?
– Здрав будь и ты, дубочек мой! – Толстые лиловые губы вдовы скривились в плаксивую гримаску. – Истосковалась я по тебе, Ярилко мой!
– А я по тебе, бедовая!
– Два коловорота отсыпалась я, дубочек мой. Вот что значат семь лет без любви-то!
– А я чаял, в сём гриб-пестрянка повинен.
– Нынче лишь взбодрилась, напекла ендову ржаных жемочек. Для тебя. Ты ж голодный, поди, с лельника возвернулся?
– Голодный, Велес меня подери!
– Как стемнеет приду к тебе? А ты жди меня, не отлучайся! И скляночку с взваром с собой захвачу. Желаешь ли?
– Лучше уж я смородиновых листьев заварю. Без твоего взвара обойдемся. Голова от него пустеет.
– Одно опустеет, а другое наполнится! – мечтательно закатила глаза вдова.
«Я к Гарне пойду, а ты, голубушка, снова продремлешь до света, – подумал Солнцедар. – Как бы вдову с Баянкой развести? Толконутся обе они в мою земляну, как-нибудь недоброй ночкой, взъерепенятся, разнесут мое жилище, аки турицы бешеные».
– Баско-то когда обещал возвернуться? Куда это он вообще утек без меня?
– Сынок-то мой? Так осерчал он за что-то на ворону свою, на женку. Ну её, говорит, дуру. Ты, матушка, её из земляны не выпускай, поглядывай. А я, мол, на медведя лихого ополчусь. Это на того зверя лютого, который у нас в озябь собак из палисада повыловил, гостей на торной тропе подрал. Давно это чудище наш палисад осаждает. С сынком двое верных дружков. Я знаю их – парни справные. Через седмицу, говорит, возвернусь со шкурой чудовища.
– Пешно, лошадно?
– Пешно. Так лесного хозяина легче выследить. И пса взял с собой. Чтобы медведя учуял, значит.
– Через седмицу? Добре! А ты, тетенька, с ковалем здешним знаешься?
– С которым же?
– А с любым.
– Так моего мужа родственничек – коваль.
– Отведи меня к нему сей миг. Дельце я затеял. А уж ноченькой ко мне милости прошу, да с жемочками. Встретим новую седмицу. Бражки выпьем за успех сына твоего и за его женку-красавицу.
* * *
Побывав у кузнеца, Солнцедар навестил гридней и поинтересовался, когда вернется их Хортина его охранитель Тихоня. Воины знали лишь, что отослал его с некой весточкой туда Вран. Учитывая, что до Хортина неблизко, ожидать возвращения охранителя до следующей сузаботы не приходилось.
«Лишь тот удалит охранителя, кто уверен в безопасности охраняемого, – подумал Солнцедар и улыбнулся. – Или, напротив, решил охраняемого умертвить».
Солнцедар позаимствовал у гридней лук и стрелы, углубился в лес и уже через част вернулся с подстреленными молодым зайцем и горлицей. Свою добычу юноша решил не приносить в жертву богам, как мысленно обещал небесным властелинам любви. Он выпотрошил зайца и сварил. Горлицу же также выпотрошил, обмазал глиной и оставил до следующего утра, намериваясь запечь в золе ночного очага. Молодое тело требовало подпитки, а без любви он затосковать пока не страшился. Собили ему боги и без особых им подношений. Знать, в ярилку многие к ним с дарами обращались из тех, кто уже немолод.
* * *
Он пробрался тайком к Сомьему омуту ещё до захода солнца. Кажется, его никто не видел, кроме гридней у ворот, никто за ним не крался, не подглядывал. Даст Макошь, и совместная судьба их с Гарной сегодня начнется по-доброму. И Гарну он увидел семенящей по тропке, закутанную во вчерашнюю дымчатую вотолу, чтобы никто из встречных лица её не разобрал. А фигурку сокрыть было сложнее. С такой высокой и стройной девицей могла соперничать только Верея, да ещё две-три макошанки во всём Мирно.
Солнцедар выступил из леса. Темнота проглатывала окружающие предметы, но возлюбленная приметила его, подбежала, запыхавшись, повисла на шее. Солнцедар молча потянул её в лес за собой, срывая с нее одежду. Гарна ахала, стесняясь, отворачивалась, не сопротивлялась. Солнцедар бросил свою рубаху на траву на крохотной полянке далеко от воды, и любовники предоставили свои тела на растерзание комарам, мошкам и иным кровососам.
В кромешной тьме они разомкнули свои объятия, лежали рядом, касаясь плечами, на спинах и смотрели на далекие звезды сквозь листву деревьев.
– Плохо, что темно, – прошептала Гарна. – Я так хочу тобой полюбоваться!
– А мне и свет уже не нужен. Рядом с тобой и Дажь померкнет. Я мизинчик на твоей ножке, Лада моя, на ощупь теперь найду. Ты – прелестница и пахнешь яблоками!
– А ты, ненаглядный, дымом отечества.
– И ты помнишь свою родину, дево? Где твои родители?
– Не помню. Что-то случилось: болезнь пришла в наш край или разбойники. Отдали меня родители проезжим гостям совсем ещё крохотной. Я смутно представляю шалаши в лесу, не таком лесу, как здесь пообочь Мирно, а в теплом и сыром весь солнцеворот. Из-за сырости у нас земляны не роют, а живут в шалашах. Плодов вокруг много. Я сижу между двух куч круглых, как яблоки, желтых и с колючей кожицей съедобных ягод. И вдруг из леса вышло что-то огромное, серое, с большими ушами и рукой вместо носа. Рукой-носом зверь украл один плод. Родители выскочили из шалаша, закричали, палками прогнали зверя. Хотя зверь мог бы одной ногой своей притопнуть и всех нас прихлопнуть. Я чаю, та земля и есть Ирий-сад, где наши птицы в озябь дожидаются теплой поры, чтобы возвратиться к своим гнездам сюда, в Мирно.
– А потом что было?
– Как же мне ответить, если ты целуешь меня беспрерывно?
– Ничего не могу поделать! Очень яблок хочется, а они ещё не скоро поспеют.
– Добре! Велю Ружене тебе моченых яблок отнести.
– Обойдемся без Ружены. Ты её усыпила?
– Да. Она брагу отведывала, а я ей в черпень синего гриба и сыпанула. Больше порошка у меня нет. Потом была дорога через горы. Меня и ещё одну девочку везли в особых тючках, перекинутых между горбами верблюда. Водится и такой зверь в полуденной земле. Потом спорили гости, куда поворачивать. Сначала хотели на восход, но побоялись – далече. И шибко поехали в закатные леса. Гости разделились на несколько караванов. Верблюды вернулись на свою полуденную родину. Нас пересадили на лошадей, на тюки с поклажей. Ещё помню ночью чужих людей. Явились откуда ни возьмись. Гости бились с ними, а я испугалась, шибко перегрызла вервие, которым меня к тюку привязывали, и – тикать в лес. Хотела, дура, к своим родителям возвратиться, да перепутала. Вместо полудня на полночь побрела. И заблудилась. Оголодала, лягушку съела. Никому, милый, об этом баять не надо.
– Тебе повезло, моя Гарна, что хорты тебя не учуяли. Имя свое тоже не помнишь?
– В караване звали меня Балакой. Так всех детей гости эти называли. А уж в Мирно прозвали Гарной в насмешку пото, что я слов не понимала, была грязная, страшная, черногривая, не такая ясноглазая, как ваши златовласки. И вот выросла, как люди глаголят, довольно привлекательной девушкой.
Гарна весело засмеялась.
– Иной раз из гадкого цыпленка гарный пивень вырастает! – сказал Солнцедар.
– Давай и тебя, любый мой, обсудим! – Гарна навалилась на грудь Солнцедара своими маленькими и твердыми грудками, приложила свой пальчик ему к носу. – Тебя семь лет в Мирно не видели, и ты баял, что приютили тебя в Козьем Доле.
– Не только. Я много где жил.
– Где жил, там тебя уж нет. А я знать хочу, кто тебя так любиться научил и когда?
Солнцедар растерялся, задумался. Очевидно, этот вопрос должна была задавать всякая женщина, упавшая ему в объятья.
– Если ты сейчас сбрешешь, что я у тебя первая, то я тебя укушу в щеку, и завтра всем станет ясно, чем ты занимался у Сомьего омута, – продолжала допрос Гарна.
– Не поверишь? А ведь и я у тебя уже не первый.
– Пото, что не первый, я и не верю. Муж у меня в любви безупречен, а ты ещё лучше! А ты ведь ещё юнош, Солнцедаре, меня моложе, я чаю. Где же ты умение сие приобрел? Открой же мне свое сердце, где у тебя зазноба осталась?
– В Козьем Доле, душа моя, в Козьем Доле. Там всему могут научить!
– Ну, и как это стряслось?
– Это было не интересно. Но раз уж мы с тобой стали мужем и женой, то таиться от тебя я не буду. Прошлой теплынью досталось мне коз пасти на дальнем косогоре. Дажь припекает, я лежу и в дудочку дудю от скуки, наблюдаю, как козлики с козочками друг на дружку напрыгивают. Весело, но однообразно. И вдруг зрю: идут три макошанки с коромыслами к реке. Незнакомые. Молодые, но не отроковицы. Одна чернявая, другая златовласая, третья пегая. Все красавицы, как на подбор. Меня приметили, услышав дудочку. Приблизились. Стали рядом, подбоченясь, и хохочут, верно, по воду не торопятся.
Одна и глаголит: «Гарный пастушок!» Другая: «А где же остальные?» «Я один коз пасу, тетеньки. Другие отроки в рощу пошли с лукошками за полуницей», – отвечаю. «Полуницы там много в это лето, – третья бает незнакомка. – А может, тебе, пастушок, яблочка охота?» «Не поспели ещё яблочки, тетенька, – глаголю. – Я не баламош какой. Полуница красна уже в иды ярилки, а яблочко не кисло только в средницы теплыни. Долго ещё яблочки пождать нам!» «А вот и не долго, – глаголит чернявая. – У меня есть одно скороспелое, аленькое. И я его тебе отдам, если свою рубашонку сей миг скинешь и пред нами обнажишься, а мы полюбуемся. Ты яблочком полакомишься, а мы – тобой!» И сурово так из-под руки на меня глянула, что я и растерялся.
«Соромно это, тетеньки, – говорю, – на незнакомого юношу поглядать!» «А ты не глаголь о сём никому, – смеется златовласая, – и мы промолчим. Кто ж застыдит тебя?» Чернявая из дубового ведерка своего достает тут яблочко. И вправду красненькое и большущее. Я таких ни прежде, ни потом в палисаде не видывал. Думаю: «Поглядят – не съедят!»
– Ясно мне, почему тебя после любви на яблочко тянет, голубчик! – подмигнула Гарна Солнцедару.
– Смысл моей жизни отныне имеет вкус твоего поцелуя, Гарна-Врановласка! – ответил юноша, поцеловав красавицу в шею.
Гарна запустила свои пальчики в волосы Солнцедара и начала драть ему чуб, приговаривая:
– Продолжай… Я вся – внимание. А это откуда? – Гарна нащупала шрамы на голове юноши. – Орлиный коготь?
– Я чаю, новости в Мирно не люди разносят, а стремительные мухи. Все всё обо мне уже знают! Но о трех моих наставницах в Козьем Доле, надеюсь, ты подругам не растреплешь?
– Нетреплива, не робей! И дальше что? Глаголь! Я длинные твои власы уже готова скубтить.
– Только поженились и сразу скубтить! Это такая теперь в Мирно правда заведена, чтобы любимого волос лишать?
– Добре! Отложу дёр волос до завтра. У нас с тобой, Солнцедаре, меньше седмицы осталось. Муж все поймет, вернувшись, и убьет тебя, любый мой! Почто же я такая несчастная! Даже поскубтить тебя времени мне боги не оставляют! Глаголь же, медлитель, взял ты то аленькое яблочко?
– Взял. Разоблачился. А девы те рассмотрели меня, сощурившись, и переглянулись между собой со значением. Чернявая молвила: «А выбери-ка ты, пригожий пастушок, среди нас самую красивую. И отдай ей яблочко. Тогда счастливица тебя поцелует за это!» Тут и пегая вступила в спор: «Я тебя не только поцелую, юнош, но и покажу тебе, что у меня под рубахой». Златовласка же посулила такое, что я и вспоминать не хочу. Хотя забыть сие пожелание невозможно!
Солнцедар вздохнул и огладил навалившейся на него Гарне её гладкую спину и мягкое гузно.
– А чернявая? – уточнила Гарна.
– Чернявая улыбнулась, замахнулась на спутниц коромыслом и посулила, что сей же миг возляжет со мной прямо на свежей траве-мураве, и после все темноволосые девушки будут в меня влюбляться и ни в чем мне не откажут!
– И ты отдал яблоко чернявой? Жаруешь, княжич. Все ты сочинил, сознайся!
– Немного. Ведь ты же полюбила меня, а ты – врановласка. Когда тебя ко мне потянуло?
– Как узрела тебя у костра, в первый же твой вечер в Мирно, поднявшего Болибока и Баско на мизинцах, так и разбил ты мне сердце. В репник я уверилась, что ты – мой погубитель. А когда подарил ты мне среблу на леденцы, уезжая на турий гон, в моем сердце не осталось уже и малого кутка для Баско. Представь же, как страдаю я, когда Баско требует от меня любви?
– И все же ты спишь с ним, а он тебя обнимает.
– Он муж мой пред богами. А я – преступница. Я сейчас его предала, криком кричала и тебя, любый мой, мужем нарекла. Лесная нежить сие услыхала и настоящего мужа моего погубит.
– Это – кривда. Бабьи страхи. Баско лес знает, не пропадет.
– Не бабьи! Старые люди так глаголят. Как жена другого юношу своим мужем нарекла, то мужа её прежнего кикиморы вольны себе в усладу забрать. Это колдовство. За это и на костер отведут. Пропали мы с тобой, княжич!
Огромная рыбина звонко плеснула в середине омута. Гарна поцеловала Солнцедара и сказала:
– Я не боюсь умереть, любый мой. Ведь ты теперь мой, а я – твоя единственная. Ты счастлив со мной? – Попробовал бы Солнцедар ответить отрицательно или неопределенно! – Свершилась наша судьба, и мне ничего не страшно. А уж поскубтить я тебя ещё успею. Волосья твои для этого очень уж вкусные.
Они сбежали к воде, нырнули вместе, как утица и селезень, омылись от любовного пота и лесного сора, налипшего на кожу и застрявшего в волосах, и вышли из воды новыми людьми, более сильными и более светлыми, готовыми к любым испытаниям и страданиям, которые соизволят послать им боги.