Князь Солнцедар. 33.
Глава 9. Драма на охоте
Предыдущий фрагмент книги. * Начало книги. * Оглавление. * Словарик.
Гарна и Солнцедар возвращались в Мирно поодиночке, тая своё сладкое прегрешение от сторожащих ворота гридней. И на улице их никто вдвоем не заметил. Но, если Гарна, тихонько юркнув в жилище охотника, сразу же уснула сладким сном в супружеском уголке полатей, то её возлюбленному не даровала долгий и целительный сон премудрая Макошь-Судьбопрядица.
В земляне Солнцедара пылал очаг. Баянка в оловянном котелке варила просяную кашу с кусками свиного сала и злобно ощерилась на княжича.
– Явился, соколик! Где же тебя носило? Или ты думал, что одной ночкой от меня откупишься и отряхнешь, как поршень худой? Старуха Резвана уснула, я сыночка покормила своим молочком, и он тоже задремал, так я сразу же к тебе, соколик, на один всего част. А и нетути тебя! Где ж тебя Велес носил? Ведь уж завтра может Жердяй возвернуться. Каждый ночной част у нас наперечет! Да ты, как я зырю, мокрый? С кем водицу пытал?
Баянка скакнула к Солнцедару. Её золотая коса взвилась змеиным хвостом. Обнюхала волосы княжича и его влажную рубаху.
– Чужую бабу учую – тебе утробу вспорю, соколик! Я такая! И князя не оробею! – прошипела Баянка и впилась долгим и жадным поцелуем в губы юноши.
– Рыбакам помогал я мережу ставить, а после вытягивали долго. Рыбки мне они наобещали, – сообразил, что соврать, княжич.
– А вот рыбой от тебя и не пахнет! Сбрехал, поди?
– А девой пахнет?
– Пожалуй, нет. Только яблоками. Я тебе тут кашицу сварила с сальцом… Похлебай-ка и подкрепись, рыбачок, пока я косу расплету. Я добрая, отходчивая. Только и спасает тебя от моего гнева, соколик, что за все время, как ты возвернулся на родину, ни с одной бабенкой в обнимку тебя не видали. Я бы о сем грехе мигом проведала.
Солнцедар, обжигаясь и дуя на деревянную ложицу, стал поглощать пресную розовую массу с прогоркло пахнущими ломтиками желтого сала. Подумал: «Верно бают люди, что пока молод – с голоду не помрешь. И ещё есть присловие: у ласкового пивня зоб всегда полон».
Он услыхал, как за спиной зашуршала одежда и кошма, скрипнули полати. Юноша отставил котелок. Теплая пища немного взбодрила его, и он надеялся быстро решить задачи, которые ставила перед ним накануне голубоглазая жена медника. Ведь и поспать следовало ему хотя бы немного. Завтра молодежь сойдется в дружину, а он будет квелым и не сумеет метко сулицу метнуть или стрелу пустить из лука. Дурной пример. И уважение молодежи иссякнет.
– Не ждал тебя, Ладушка златовласая, пото, что вчерась сама же каялась, будто ребрышки тебе намял и все остальное, неумелый, в любовном порыве. Я чаял, разлюбила ты меня.
– Намял! – зашептала Баянка. – Ты – грузный, я – нежная. Но и терпеливая. Своим жарьим телом ты меня к себе навечно приварил, как медный лепесток жидким оловом. И я все от тебя стерплю кроме измены. Сейчас обниму тебя так, что познаешь ты настоящую бабью силу и сласть!
«Подавай и мне силы, Ярило!» – мысленно взмолился Солнцедар, зажмурился и принялся терзать женщину, не слыша её криков и стонов.
– Ты ведь, Свет-Баянка, сама Лада во плоти, – прохрипел Солнцедар через несколько минул. – Мир ещё не видел столь сладкой девы. Счастлив же твой Юско! И дочерей ты должна народить множество. Они украсят наш палисад, переняв от тебя прелесть, твой задор и храбрость. Это уж мое тебе, как князя, повеление. Почто же ты плачешь?
Баянка повернулась на живот, уткнула вспухшие от поцелуев губы в затхлую шерсть кошмы и рыдала неостановимо.
– О, боги! Почему ты – не мой? Пото я и плачу, что не жена я тебе, – сквозь всхлипывания бормотала женщина. – Счастье мое скоротечно. Пусть! Зато я узнала, что такое счастье. Мечтала тебя усластить, соколик. Да куды мне! Ты мне открыл любовь истинную, соколик мой! Теперь – хоть на костер, хоть в поруб навеки! Ведь я знаю теперь, для чего жен боги создали!
– Давай, косу тебе заплету, Ладушка, – предложил Солнцедар, чтобы отвлечь Баянку от грустных мыслей. – Глянь в кватырку, уж небо светлеет.
– Гонишь меня? Приложил силушку свою медвежью к хрупким лядвиям моим, усладился! И не нужна я теперь? А ты клянись, что только я тебе по сердцу, что никакой дроли у тебя на белом свете нет! Иначе не жить ни тебе, ни мне, эх… ни зазнобе твоей!
– Да разве не почуяла ты серденьком своим, Ладушка, что ничто, кроме глазонек твоих лазоревых, мне в яви не мило?
– Кратки объятья наши, соколик, чтобы сердце мое тебя разведало. За част только перси мои да лядвия, успевают тобою насытиться. И на том спасибо, слава Роду.
* * *
Как только звериные шкуры, повешенные у входа, опустились за Баянкой и стихли её торопливые шаги, Солнцедар провалился в сон, но вскоре звериным чувством он ощутил присутствие в его земляне живого существа. Колыхнулся дверной занавес, и кто-то засопел совсем рядом. Последние угли в очаге, побелевшие от золы, почти не давали света. Предутренний серый луч из кватырки не доставал до входного спуска. Солнцедар нащупал в подложенной под голову шкуре рукоятку лезвия и, готовый в миг откатиться по полатям, рявкнул:
– Кто здесь? Голос подай, тать, не то лезвием пронзю!
– Не тать, а я это, дубочек мой, жемочки принесла тебе и бражки, – послышался шепот вдовы.
– Мать моя Макошь! – тяжело вздохнул Солнцедар. – Руженушка пожаловала? Обещала с вечера наведаться, а ведь утро уже?
– Сон меня сморил, Велес побери! Не гневайся, дубочек мой. Может, и впрямь, стара я стала. Я к тебе стремилась, юнош, ещё засветло. Приоделась, бражкой взбодрилась. Глядь – распластана на полатях. И темень. Невестка спит, сопит тихонько, присмирела, знать. Оно и понятно, третью ночку без мужа. Затоскуешь!
– Что же ты хочешь, тетенька? Времени у нас чуть! Не успеем мы с тобой усладиться, я чаю.
– Успеем, дубочек мой, все успеем. Я тебе ендову с жемочками оставлю. Они не зачерствеют. Днем полакомишься. Вот, испей бражки моей из кринки прямо. Освежись! Она тебе силок добавит и сон прогонит.
«Велес бы подрал этот синий гриб, – подумал Солнцедар. – Больно хлипок оказался. Не на всю ночь сморил вдову. Впрочем, на что же мне жаловаться богам? Я овладел сердцами двух самых прекрасных дев в Мирно. Не обманула меня, знать, тетенька с яблочком из моего давнего сна. А толстая вдова – это моя жертва Лелю и Яриле. Пожадничал я им горлинку, вот боги мне и «подсластили» утречко!»
Солнцедар выпил полкринки холодной горьковатой медовой воды, спросил:
– С грибами брага, тетенька?
– Без грибов, дубочек, без грибов! Я у бабки-шептуньи настой обуянь-корня сменяла. Его и добавила в бражку, подкрепила питьё. Две минулы, как глотнула я из сей кринки, а уже вся воспламенилась, дубочек мой. Очень помогает в любви обуянь-корень-то!
– Ну, так и не медли. Иди ко мне. Боротьбой займемся, медведица ты моя ненасытная!
Солнцедар ощутил, что, и в самом деле, неистовое желание обуяло его, и он повалил на себя грузную женщину, словно бы хотел надежно отгородиться её сдобными плечами от мирских забот.
* * *
В предрассветной дымке старец Вран на пороге своей земляны допрашивал гридня, скрывавшего чело под серой вотолой. Старик шептал:
– Сделал, что велено тебе было в Хортине, и что я велел? Нет! А почто же? И я, и в Хортине тебе одно повелели?
– Княжича-де, надо «ликвидировать»! – буркнул гридень. – Что сие означает, я не ведаю. Зарезать или утопить? Что ещё?
– Ликвидировать означает со свету сжить. Но так, чтобы никто не подумал, что княжича нарочно умертвили. Неужели так трудно догадаться?
Воин всплеснул руками, зашептал в ответ:
– Княжич от огня ушел, от стрел уклонился, отрава ему нипочем!
– Почто сейчас его не пришиб в земляне? Я, кажется, все сделал, чтобы тебе, увалень, это было сподручно!
– Не один княжич в земляне…
– Ужели успел пса себе завести?
– Дева с ним была.
– Так, ты бы их обоих и порешил.
– Так ведь не дремали они. Я обыскал земляну княжича. У него в кошме лезвие запрятано. Кабы я напал, он бы успел оборониться и меня самого подколоть.
– Украл лезвие?
– Нет, Велес меня побери!
– Уж хоть это ты скумекал справно. И ночью что?
– Как вернулся я из Хортина, коня в стойло к гридням, тебе – поклон от сынка, храни его Симарг, и – в свою земляну. Как ты, старче, велел, не спал. Глядь – свет в кватырке у княжича все ярче. Знать, ужинал княжич. Я выждал, чтобы свет угас, топор в кулак и – туда.
– И что же дальше?
– У занавеса при входе я прислушался. Не тихо в земляне. Какая-то возня. Не спит, знать, Солнцедар, Велес его побери.
– Ты хоть позырил вовнутрь?
– Огонь в очаге слаб. Что узришь? Прости, Макошь-Судьбопрядица, глаголить трудно сие: возлежал на ком-то княжич.
– Как это «возлежал»? С девой, что ли?
– Может, и с девой. Как разберешь впотьмах? Я только её пятки видел и гузно княжича, ко входу повернутое.
– Так ты бы его тут же и пришиб! И в Ускол отволок!
– А деву тоже изрубить прикажешь, старче? Княжича искать бы никто не стал. А за деву её родные из меня кровника бы сделали, кабы дознались. А и дознались бы! Не полный же я дурачина, диду Вран, храни тебя Род!
– И что ж ты решил?
– Я к себе в земляну вернулся. Подремал. Светать начало. Я опять к Солнцедару. Подкрался. Надеялся, что дева та удалилась до свету.
– Верно! – потер руки Вран. – Почто же не сдюжил ты опять, воин?
– Только хотел я в земляну подлезть под занавес, охранил меня Симарг. Слышу: стонет в земляне кто-то, охает и соромные слова изрыгает.
– Кто? Неужели Солнцедар? Ты позырил?
– Лучше бы я и не зырил! Очаг не горел, но я разобрал, как на лежанке чье-то огромное гузно шевелится: вверх-вниз, вверх-вниз.
– Той девы ночной, которой пятки?
– Не похоже сие гузно на девичье!
– Значит, мужняя жена! Княжич времени не теряет. Я и не чаял подобного. Это мне любо. За такое посрамление обманутый муж лихого княжича сам приколет, дай срок. Кто это был?
– Я не ведаю, старче. Не дождался я, когда уйдет сия бабенка от Солнцедара.
– Почто же не дождался?
– Затошнило меня, старче, не прогневайся! Уж очень мерзко сие Велесово колдовство. Не было сил у меня зырить, пока усладятся грешники. Удалился я к себе, сон меня морил, взбодрился я бражкой и к тебе поспешил с докладом.
– Тьфу, ты! Довольно. Вызнай, с кем княжич дружен, что за бабенка к нему наладилась по ночам. Его пока не тронь. Сам с ним дружись! - И добавил глубокомысленно. - Если баба в деле, добром оно не закончится!
* * *
Солнцедар очнулся от удушья. Вдова разлеглась рядом и с такой силой во сне сдавила локтем его шею, что едва не сломала ему глотку.
– Проснись, Ружена! – воскликнул Солнцедар, высвобождаясь из объятий вдовы. – Вставать пора. Дневные дела меня заждались!
– Дубочек мой! – улыбнулась женщина. – Сладкий мой сыночек!
– У меня горлица в золе запечена, – сказал Солнцедар, натягивая порты-ноговицы. – Сейчас пороюсь в очаге, найду. Ты хочешь есть?
– Я хочу умереть, дубочек мой. Ведь умирать велели боги счастливой!
– Извини, тетенька, я спал. Не ведаю, когда к тебе счастье пришло.
– Спал, да не весь. Усладил ты меня, как Род всемогущий свою Макошь услаждал на заре мира.
– У тебя есть второй бубен, тетушка Ружена?
– Есть. Неужели ты хочешь со мной вдвоем песни петь и на бубне играть учиться?
– Принеси мне сегодня. Я бубен у входа приспособлю. Если ты ночью ко мне придешь, тронешь занавес, а колотушка по бубну – блям! Я и пробужусь, и обниму тебя, озорница!
– Ох, и выдумщик же ты, дубочек мой! Вечером же будет у тебя бубен, а ты жемочками моими полакомись, силушки поднакопи.
– Держи кус! – Солнцедар разломил запеченную в глине горлицу и половину протянул Ружене. – Тебе тоже силы потребуются, тетенька, если ночью ко мне пожалуешь!
– Уж в этом не сомневайся, дубочек мой. Заломаю я тебя, аки медведица ярая теленочка!
– Скорее бы, березонька моя. А теперь расстанемся без долгих поцелуев, прошу! Я – на реку, ты – домой. На дворе тебя пожду.
Солнцедар оделся, оправил волосы и выкарабкался из земляны, на ходу дожевывая горькое мясо дикого голубя.
* * *
Полдня Солнцедар разбирал руны на дощечках, которые принес ему бондарь, поздоровался с Тихоней, ночью воротившимся из Хортина. Тихоня привез дурные вести. Дикие народы в закатных землях объединились под властью некоего Кимвра, грабят поречные палисады на Данубе. Люди бают, на следующее лето и к Славутичу подступят грабители. Князь Хортина посылает во все сколотские палисады за помощью. По этой причине Кряж распорядился набирать в соседних палисадах и поселках молодых парней в гридь, и скоро новые бойцы пожалуют в Мирно для прохождения службы и постижения воинской науки. Гридь содержать трудно. Со всех макошан виру возьмут, а у Солнцедара ничего ещё в хозяйстве не нажито. Это плохо. Надо, предложил Тихоня, на охоту отправляться. Как иначе на жизнь и виру набрать ценных вещей для обмена у гостей? Не пойдет же, в самом деле, княжич лыко драть или с рыбаками щук из тины выгребать! А поле распахивать уже поздно.
К закату высвистали его на берег реки парни, записавшиеся в княжескую гридь. Явились туда и новые, припечатали свою кровь на щит княжича, пожелали, чтобы Солнцедар возглавил какой-нибудь полезный почин для разнообразия жизни. Можно в озябь по устоявшемуся снежку на санях по гладкому тракту замерзших рек далеко уехать на полночь и у жителей тех холодных земель отвоевать меха, металлы, хлеб и всякую всячину. Сани по льду движутся быстрее плотов, если вверх по течению. За озябь можно хорошо разжиться добром полуночников-инородцев, которые в другую пору солнцеворота недостижимы.
Солнцедар не одобрил этой мечты, но просветил молодежь в том плане, что если уж затевать поход, то в самые дальние восходные земли. В случае победы оттуда каждый воин привезет хорошего коня и ладунку, набитую златом и самоцветными каменьями. Более того, поход будет иметь не сугубо грабительский, а освободительный характер с учетом мнения, что все последние годы лихие люди уводили сколотов в рабство именно на восход.
Дружинники осмотрели и привели в порядок свое оружие: сулицы, луки, топорики, дубины-друки. Пометали сулицы и стрелы в свернутые из соломы чучела. В стрельбе из лука Любава со своими подругами не уступала парням. От метания сулиц и махания боевыми посохами Солнцедар девушек освободил, но заставил упражняться в фехтовании топориками и рукопашной борьбе. Последнее поначалу забавляло юношей, которые не упускали возможности схватить юниц за бедра, гузно или груди, но уже через несколько дней девушки научились у Солнцедара уклоняться от шаловливых ручонок и больно ронять насмешников на землю.
С заходом солнца дружинники вернулись в Мирно, а Солнцедар под благовидным предлогом направился через лес к Сомьему омуту. И Гарна пришла туда, как совсем стемнело. Солнцедар обнял её, и они поклялись друг другу в вечной верности и любви. На сей раз, у Гарны не было сонного порошка, и ей удалось улизнуть из-под бдительного надзора свекрови только потому, что тетушка Ружена, взяв с собой два бубна, пошкандыбала куда-то, вероятно, к соседкам посплетничать, строго наказав невестке наводить дома порядок, например, просеять запасенную в кадке муку через сито, чтобы избавиться от жучков. Слишком много этих слуг Велеса обнаружила там хозяйка, когда накануне выпекала жемочки.
Их любовь не могла сегодня быть долгой, ведь не на всю же ночь Ружена удалилась из земляны. Но все равно молодые люди насытились бы друг другом, даже если бы Макошь-Судьбопрядица даровала им всего одну минулу. Первым убежал в Мирно Солнцедар. За ним, хоронясь в тени леса, вернулась в палисад и Гарна, счастливая, с опущенными долу глазами, горящим сердцем и кружащейся головой.
Баянка не пришла в этот вечер к Солнцедару. Вернулся Юско со степных торжищ, и у нее с мужем состоялась неприятная беседа, как открылось позже. В ночь на симарник в земляне Солнцедара полновластной хозяйкой его полатей стала Ружена. Всю свою нежность и ласку юноша отдавал Гарне, и для Ружены у него оставались лишь грубость да желание поскорее отрезветь от кошмарного мóрока, к которому ни один бог любви не был причастен. Но, кажется, веселую вдову и такие отношения вполне устраивали.
Несколько раз они подкрепляли силы жемочками, запивая брагой с вонючим настоем обуянь-корня. Солнцедар не понимал, почему не иссякают силы у Ружены. В себе он не сомневался, поскольку по правилам лимии находился в третьем возрасте, и даже до расцвета его сил оставалось несколько лет. Но справиться с вдовой оказалось не так просто, как с Гарной или Баянкой. Даже их сладкие игры с Искрой не отнимали у него столько сил, а наоборот, наполняли тело и душу радостью и уверенностью. С Гарной ему достаточно было полежать в обнимку, побеседовать, и сердце уже веселилось. Аккуратная Баянка ни разу не царапнула его спину, ласкала, стараясь не причинить юноше боль или неудобство.
С Руженой было все по-другому. Сильная женщина трепала его волосы, восседая верхом на его груди и прижимая к кошме его локти своими коленками; называя «дубочком», припечатывала к полатям, хлестала по глазам своими жесткими волосами, хохоча, душила, затыкала ему рот своими огромными персями. В первую их ночь, Солнцедару удалось быстро покорить вдову, потому что она не ожидала от безусого юноши такой необоримой силы. Тогда она опасалась обидеть юношу, смутить и напугать неловкостью своих отвыкших от любви рук и ног. Теперь Ружена изведала мощь княжича, поняла его опытность, обретенную в нежных объятиях русалки, и со всей страстью и энергией, накопившимися в женщине за безмужние лета, набрасывалась на его тело и насыщалась им, как будто утром ожидался конец мира.
Даже в пьяном угаре, умирая под разыгравшейся женщиной, грубой, вздорной и забывшей всякий стыд, Солнцедар не терял бдительности. Ему мнилось, что кто-то шляется вокруг его земляны, даже будто бы посматривает внутрь через щели в занавесках у входа. Юноша боялся в эти минулы лишь одного: заявится к нему в порыве страсти Баянка, сбежав от своего мужа, или прокрадется Гарна, с которой они не успевали сказать и десятой доли того, чем хотелось бы поделиться. И даже не столько Баянки он страшился. Покричит и подерется с Руженой – это большее, что можно было бы ожидать от встречи жены медника с матерью охотника в столь лукавый час ночи в его земляне. Могут и ему, Солнцедару, рыло расцарапать Баянка вместе с Руженой, ослепленные приступом ревности. Такое случалось у макошан. Но если Гарна узрит, что вытворяют они с Руженой, например, как толстые ноги вдовы, причудливо оплетают его ноги, да ещё услышит красавица, как громко Ружена чмокает Солнцедара в грудь и живот, как грязно срамословит, подбадривая могучего любовника, то самые жуткие громы и молнии Перуна покажутся дальней утренней зарницей. Страшно было Солнцедару даже представить ту боль, которую причинил бы он возлюбленной этой нелепой любовной забавой с её свекровью, утратившей свежесть тела, но не задор души. Пусть лучше не ведает Гарна о сем и никогда не узнает. Иначе – беда!
Наконец, после потных объятий, пыхтения, стонов и разнообразной, как называла это сама Ружена, «боротьбы» на кошме, стоя, сидя и лежа, освещаемые неверными бликами огня из очага, они уснули. Ружена храпела; Солнцедар ворочался и стонал от боли в ребрах и суставах, изломанных грузной любовницей. Утренний холод разбудил его, и он растолкал вдову. Но долго не мог избавиться от неё. Ружена лениво потягивалась, искала свою одежду, раскиданную по все земляне, зевала и вдруг капризно молвила:
– Без пестряка скучно! С кобылкой-то ты на новоселье побойчее любился, понастырнее.
– Ты же баяла, что едва дух не испустила в грибном мороке, – возразил Солнцедар. – Или уж сама не чаешь, о чем замечтаешься?
– Умереть в твоих объятиях, дубочек, – вот моя мечта! – охнула Ружена и полезла целоваться. Женщина, лишившись рассудка, пиявкой повисла на нем, готовая оторвать вместе с губами и челюсти юноши, который только и думал, как бы вежливо выпроводить неуемную любовницу.
Когда Ружена поплелась восвояси, Солнцедар свернул несколько овечьих шкур, укрыл их кошмой, а сам устроился досыпать калачиком на соломе в дальнем и совершенно неосвещенном конце земляны.