Защитница (рассказ)

Каждое лето я гостил у деда в деревне. Вот она, майская линейка на школьном дворе, вот они, переводные экзамены и вот она – свобода! Отсюда и до первых затяжных дождей, после которых в изумрудных кронах проступает первая рыжина …Сам я просил отца отвезти меня поскорее, чтобы не потерять ни одного погожего денёчка, к деду – больно уж интересно десятилетнему сорванцу в деревне!

В городе что? Нос на улицу с утра и часов до пяти дня не высунешь: на подоконнике, не то что на качелях и горках, можно жарить яичницу… а то - и сосиски… да хоть картошку – вот, какая жарюка! Уж на что гаражи в моём дворе – исполины железные, да и те трещат под солнцем. В квартире сидеть скучно. Всего-то и развлечений, что телевизор да холодильник. Сидишь, маешься бездельем, ждешь родителей с работы, торопишь время, а оно всё тянется и тянется, как жвачка за подошвой ботинка…

А бывает, и учудишь что. Как-то раз захотелось мне порыться в шкафах – поискать свои старые игрушки или ещё что поинтересней. И -нашел. Папины охотничьи спички. Бооольшой такой коробок! Спички эти не похожи на те, которыми поджигают конфорки на газовой плите: они раза в два длиннее и толще, не с коричневыми, а белыми головками. Рассматривал я их, рассматривал и чиркнул одной о коробок. Зажглась. Дивно горела, долго. Я подул на огонек, а ей хоть бы что – горит. Тогда я побежал на кухню, включил воду, сунул её под кран…

Горит! «Во, чудо», - суетливо подумал я, бросил спичку на пол, стал топтать ногами… Горит! А вместе с ней - и линолеум. Я же не знал, что охотничьи спички не гаснут как обычные! Знатная тогда дыра в линолеуме получилась – на полкухни! Прямо как черная, та, что в космосе. Я такую на картинках в энциклопедии видел. Хорошо, мама вовремя пришла. Влетело тогда мне…Но папе - больше.

То ли дело – в деревне! Там и жара не такая злая, и воздух горло не дерет. Там и встать в шесть утра – за радость. Заслышишь петухов, скинешь одеяло, босой выбежишь на крыльцо, глядишь – зорька занимается над неровным краем леса. Потянешься, зевнешь, и вприпрыжку – к кадушке. Схватишься за края, подтянешься на руках и головой в нее – ррраз! А там – вода звонкая, студеная. Поплескаешься в ней, и радостно так становится. Хорошо!

Двор у деда был большой, чего только в себя не уместил: под калиткой жалась к яблоне Тошкина конура, напротив – синел колючий малинник, сорта особого. Чуть поодаль стояли, подбоченившись рогатинами, черенками от тяпок и лопат, два сарая. В одном дед хранил всю хозяйственную утварь, а в другом, что ближе к хлеву – держал сено для коровы Зоськи.

Часто гуляли по дедову двору соседские куры – он их прикармливал пшеном. Хворая баба Тося, чей дом чуть не стенка в стенку подходил к нашему, редко вставала с постели – уж не до кур ей было. Ходили они, бедолаги беспризорные, сами себе по околице... Вот дед и взялся привечать их.

Но самое интересное для меня начиналось за плетёным забором. Там кудрявился огород – как зелёное море, такое, что конца и края не видать. Чего там только не было! По одну сторону от тропинки подвязал дед помидоры, по другую – огурцы. Какой же огород без картошки? Вон она, вон: куда ни глянь, кустики по коленку ростом. А за ними – лакомство моё любимое. Клубника! Рядом – смородина: и красная, и белая, и черная…Направо – дерево абрикосовое, налево – яблони. Ешь – не хочу! А устанешь – так можно подремать в тенёчке под раскидистым каштаном.

А какие в деревне вечера! Это вам не городские, серые... Набегаюсь вот я за день, а дед-то за делами всякими умается, сядем с ним на крылечко. Ничего не говорим – слушаем, как стрекочут кузнечики. Ох, и благодать! С реки тянет влажной прохладой, над горизонтом заходит месяц, блестят капельками звезды. Дед как-то раз примету верную мне сказал:

– Видишь, Илюшка, как кончик месяца загнут? Ведро, верно, удержится. Это к погоде сухой да жаркой.

– А если бы не стало держаться ведро, то к дождю? – спросил я.

– Да, внучек. И если луна как будто в тумане – жди, посыплется что-нибудь с неба, – улыбнулся он мне.

А то, бывало, сидим, кузнечиков слушаем, и вдруг издалека несётся гулкое такое «тууу!» – поезд мимо деревни идёт. Вечерами дедушка часто рассказывал мне истории: какие из жизни, а какие и придумывал. Да какие занятные они получались!

Вот и тогда сидели мы с ним на крылечке, слушали то кузнечиков, то поезд, то песни, долетавшие с околицы… Дед снял свою фуражку, повесил её на гвоздик и спросил:

– Ну, Илюшка, про что тебе рассказать?

Я отчего-то вспомнил дедову гимнастерку – всю в медалях с левой стороны.

– Деда, расскажи про войну. У тебя столько медалей.., – протянул я. – Наверное, раз их столько много, то не страшно тебе было воевать.

– Не страшно… прошелестел дед. Я посмотрел на него – он переменился в лице: в лоб врезалась глубокой бороздой неровная морщина, губы сжались плотным рубцом, глаза недвижно уставились куда-то в даль. Я тронул деда за рукав:

– Ты чего, – шепотом спросил я.

– Сейчас, погоди, – опершись на крыльцо рукой, дед, кряхтя, поднялся и поковылял в дом.

Мне на коленки прыгнула кошка Мышка и заурчала, будто устраиваясь поудобнее в ожидании дедушкиного рассказа. Щелкнул выключатель – дед зажег фонарь над крыльцом.

– Смотри, что покажу, – протянул он мне какую-то книжку, усаживаясь рядом. – Это мой фронтовой альбом.

Дед открыл его. На первой странице я увидел чёрно-белую фотографию: пожелтевшую, всю в пятнах. Присмотрелся, а там – человек пятьдесят солдат, все даже в фотоаппарат не уместились.

– Вот полковник наш, вот ребятки – Матвей, Иван, Кузьма, – тронул дед пальцами фотографию, вздохнул и перевернул страницу. – Иван-то в танке сгорел, а Матвей с Кузей без вести пропали. Может быть, сидят сейчас вот так же с внуками, показывают им фотокарточки…Без вести пропавший – не значит мертвый, – еле слышно сказал он.

– Это бабушка? – увидел я на следующей странице фотографию девушки.

– Эх, ты посмотри, Зина это. Улыбается как, – протянул дед. – Видишь, не в платье цветастом да с прической девичьей. Вон, в сапогах каких, форме, а рукав гимнастёрки морщинится от плотной повязки…Ну-ка, рассмотришь, что за повязка? – посмотрел на меня дед.

– Вроде как с крестом…медсестра? – спросил я.

– Да, внучек…Погибла Зина. В блиндаже была, с ранеными, снаряд аккурат в него угодил.., – отрывисто сказал дед и перевернул страницу.

– А это что? – удивился я. Края страницы были обведены красной рамкой, а в середине виднелась травинка. – Мы тоже в школе гербарий собираем.

– Это не гербарий, Илья. Говоришь, не страшно было… – Дед вновь устремил взгляд куда-то вдаль. – Это был сорок четвертый год, последнее лето войны. Немец тогда особо яростный был, понял, что гонят его восвояси. Нашему взводу было задание взять высоту…Она, вон, не далеко от наших мест, – махнул дед рукой в сторону калитки. – Не просто взять, а удержать. А нас, пока мы дошли до нее, от взвода осталось человек семь. Кого снайпер снял, кто на диверсантов наткнулся, кто на мине подорвался, когда пришлось нам драпать от немцев через поле. А они, собаки, заминировали его и даже табличку не поставили, – дед потрогал карман рубашки и с досадой хлопнул по колену. Наверное, сигарету искал, да бросил, не курит.

– Дошли до высоты. Семеро нас. А эти паразиты окружили её забором, вышки понатыкали, дозорных выставили и сидят довольные, марши слушают. Мы тогда их решили не количеством, а умом брать. Они-то, конечно, не дураки, но и умными не назовешь. Расслабились, танцы устроили. Часовых с вышек сняли – мол, один вечер можно и отдохнуть, русских-то не видно. А мы туточки. План разработали и….Повезло нам тогда, без потерь обошлись и этих нашим сдали, когда они, наконец-то, подошли. День мы рядом с высотой. Второй. Третий. На четвертый комбат нас строит и говорит:

– Укрепляем позиции, переходим в наступление. До завтрашнего утра чтобы были окопы вырыты. Суматоха поднялась, кто копает, кто на гормошке играет, кто песни поет, кто шанцевый инструмент точит. Это лопата, Илюшка, – посмотрел на меня дед. – А шанцевый – потому что шанец, что у немчуры значит окоп, укрепление. Но, так-то, шанцевый инструмент и шансовым стать может – лопата и жизнь спасёт, ежели с ней умело обращаться.

Так вот: к вечеру к нашим позициям артиллерия подошла, медсанчасть подтянулась, разбили госпиталь – четыре столба поставили да брезентом натянули. Глядишь, уже и ночь. А немцы тоже сложа руки не сидели, ничейная полоса не большая была – метров триста. Что-то гавкали они там на своем, гремели, смеялись, пели…Да так же, как и мы. Это, Илюшка, не объяснить. Человек он как животное – все нутром чует. Вот когда корову на убой собираешься вести – она за неделю нервничать начинает. И люди – всё то же. Но ночь берет своё – часам к трем все поутихло. Я не спал. Считал все звезды, сбивался на сотой и начинал заново. То с южного края, то с восточного…На войне предрассветные часы такие спокойные. Солнце лениво вытягивает лучи из-под покрывала туч, разливает неспешно по земле краски и размазывает их, возвращая предметам дневные цвета. Ох, слышу вдруг:

– Становись!

Вскочили мы, и началось…Первые залпы наших орудий встретил шквал немецкого артобстрела. Все забились кто куда – в окопы, под кусты, просто к земле прижались. Не знаю, сколько это длилось, но так страшно и медленно время никогда для меня не текло. В голове звон стоит, глаза землей забиты, а оно все бьет и бьет…Вдруг стихло все. И слышу комбата:

– Вперед! В атаку!

Дед помолчал, перевёл дух, и продолжил:

– Поднялись мы с земли, а фриц еще кааааак даст! Хорошо он нас тогда потрепал. Один снаряд рядом со мной взорвался. Меня отшвырнуло далеко от того места, где я стоял. Не знаю, сколько лежал без сознания, но когда очнулся, вокруг меня творился хаос. Я приподнялся на локтях и увидел неподалеку воронку. Пополз к ней. Перевалился через край, отдышался. Будто сквозь вату слышу: «Держать позиции! Держать!» Я глядь кругом – вижу, в воронке валяется чья-то трехлинейка. Поддел я её ногой, взял, погладил. Высунулся – немцы прут ширенгой. Ближе. И ближе. Зажмурил я глаза, – взмахнул дед руками и закрыл ими лицо.

– А потом вижу – прямо перед моим носом из раскуроченной земли торчит травинка. Сочная такая, зеленая, крепкая. Не сломалась она под обстрелом, не выпала с корнем из родной земли… И я спрятался за ней. Я – детина под два метра ростом, в плечах – богатырь, спрятался за этой травинкой. Она была мне не просто щитом. Она стала моим духом. Тот бой я вел из своего «укрытия». До сих пор верю, что это травинка меня защитила. Как талисман я пронес ее через оставшиеся версты войны, хоть я человек и не суеверный.

Дед замолчал и снова похлопал себя по карманам.

– Видишь, пожелтела моя защитница, ссохлась, – провел он пальцем по травинке. – Только кончик ещё еле-еле тронут бледной зеленцой. Ну, будет, Илюшка, – улыбнулся дед. – Идём спать.

Следующее лето я провел в городе – дедушка умер в мае, сразу после Парада Победы – будто бы держался, будто бы ждал его... Родители не хотели брать меня на похороны, мол, не для детских это глаз. Но я упросил их. Когда взрослые справляли поминки, я сидел на крыльце и кидал мелкие камешки в лужу, которая расползлась там, где дед привечал пшеном кур. Кинув последний камушек, я посмотрел на кучу вещей, перетянутых шпагатом. И увидел среди них знакомый альбом. Я вытащил его, открыл на странице с красной рамочкой и увидел ниточку-травинку.

– Что ж ты, защитница, – всхлипнул я.

Травинка ссохлась и почернела. Ей не для кого было теперь хранить последний, выцветший бледно-зеленый кусочек жизни. Я тронул её – она рассыпалась, невесомой пылью слетев со страницы.

ИРИНА АЛЬШАЕВА ©