Булат и злато

К этому тексту было сложно подобрать интересное вступление, не подходила ни одна из возможных цитат, пока вдруг не отыскалось кое-что розановское, но от совершенно случайного, неизвестного человека:

Я думаю, первые социалисты испытывали любовь к народу. Как и первые учёные к своей материи. Потом уже приелось, наелось, и наступило отвращение. Но первая любовь всегда есть. Без первой любви всё вообще бы не задалось.

Всё так. Тот же Ломоносов мог написать поэму о пользе стекла, а ранние, ещё утопические социалисты были известны верой во врождённую доброту человека. Вот такое мог придумать только неисправимый оптимист вроде Фурье: в его фаланстерах непослушные мальчишки объединялись в «маленькие орды», которым предписывалось работать золотарями, трубочистами, мусорщиками, змееловами и даже заниматься ремонтом магистральных дорог. Фурье считал, что труд должен сочетаться со склонностями человека, поэтому канализационные трубы обязаны были очищать юркие и без того грязные дети от четырёх с половиной до девяти лет.

Несмотря на чудовищность сценария, его исток именно в радости. Первые социалисты хотели счастья и думали, как его лучше достичь. Со временем радость исчезла и остался только не слишком приятный сценарий, но в последнее время затёрся даже он. Знаковым, пожалуй, оказалось самоубийство Марка Фишера (1968-2017) — английского левого критика, который смог сбежать из вампирского замка лишь в полное небытие. Фишер писал о капиталистическом реализме, то есть о таком экономическом порядке, который подчинил политическую и культурную составляющие, из-за чего стало невозможно помыслить его альтернативу. Столь беспросветное утверждение вряд ли оставляло другой выход кроме петли: Фишер считал своё психическое заболевание экзогенным, то есть порождённым обществом, и не видел смысла бороться с ним в рамках собственного тела. В этой безрадостности Фишер был не одинок. «Сегодня нам легче представить конец света, чем конец капитализма», — хотя кипучая деятельность литературного критика Фредрика Джеймисона (1934-2024) расходилась с его знаменитым выражением, оно во многом определило настрой левой мысли последнего времени: бесполезно, невозможно, безвыходно, неосуществимо, окончательно и дальше будет только хуже. Альтернативы становились всё более умозрительными, а порой и вовсе магическими вроде шляпных фокусов Энди Мерифилда. В 1997 американский марксист Кен Нэбб написал книжку «Радость революции», где много и дерзко уверял читателя в великом счастье неподчинения. Полный провал! Если вас нужно убеждать, что на собственном дне рождения нужно радоваться, то в жизни что-то явно пошло не так. Знаменитый марксист Перри Андерсон сделался не менее знаменитым фаталистом, даже в самых новых статьях утверждая, что до сих пор не существует альтернативы «неолиберализму». Будь то академическая меланхолия или радикальность чистого жеста, левая мысль стала много размышлять о том, когда же случился поворот не туда, предлагая вернуться то к контркультурным заветам 1960-х, то к советским 1920-м, или к Марксу времён рукописей 1844 года… Но это, разумеется, полумеры. Нужно возвращаться сразу к Фурье с отправкой дошколят в забитые говном коллекторы — с отказа от такого прожекта социализм и начал терять утопическую привлекательность.

Так что было бы не совсем верно говорить, что проза Булата Ханова (1991) наполнена презрением к людям только в силу личного мироощущения. Книги этого левого интеллектуала утратили радость и по экзогенным причинам, напитавшись марксистской тщетой последних десятилетий. Быть может поэтому Булат Ханов посвятил автору этих строк несколько разоблачительных текстов, с которыми можно ознакомиться здесь, здесь и здесь. В общем виде они сводятся к тому, что Антон Осанов — это ангажированный нацист-черепомер. Господи, да я же просто люблю симметрию!

Материал от Ханова интересен тем, что, отталкиваясь от него, можно о многом весело поговорить.

Так, подбирающий скандальные выражения за мертвым Лимоновым Осанов особое внимание уделяет черепу Алексея Навального. Дескать, затылка у него нет, поэтому все понятно «и про внешность, и про ум, и про национальный характер». Звучит как приговор, только через секунду вспоминаешь, что у главного холуя отечественной медийки Павла Зарубина затылок внушительный.

Сразу заглянем в рубрику «Писатели бранятся», где разбиралась архитектоника оскорблений от Эдуарда Лимонова. Как можно заметить, фраза Лимонова «Чужой человек короче, не наш, и затылка нет» рассматривается в качестве убийственного оскорбления, после которого «только бить в морду». Расшифровку лимоновской инвективы («Это и про внешность, и про ум, и про национальный характер») Ханов выдаёт за мой собственный приговор. Ну и ладно! Гораздо интереснее, что Лимонов сразу понял главное отличие Навального от политикума тех лет — Немцов напоминал порноактёра в возрасте, русские националисты были представлены названием сказки Юрия Олеши, либералы носили на челе следы близкородственного скрещивания, Кадыров был похож на шумера, а Навальный… он не выглядел как урод, и этого оказалось достаточно. Поэтому завистливый Лимонов столь сильно и проехался по его затылку. Требовалось доказать, что внешность соперника чужеродна. В бранном деле всегда нужно находить самую болезненную точку, в которую и бить струёй. Такой урок часто преподносят нам цитрусовые.

Понятно, что Ханову просто хотелось заявить, что «Осанов мог бы пристроиться на побегушках у Розенберга», но сравнение не самое удачное: вообще-то этот выпускник Бауманки был сторонником Украины и яростным противником российского империализма, так что риторика Розенберга сочетается с реальными текстами Ханова куда сильнее, чем с мнимыми текстами Осанова. Но так как кое-кто мужал в пролетарском микрорайоне Порт-Артур, где reductio ad Hitlerum считалось аргументом вафлёра, указывать на общую социалистическую солидарность всё же не будем.

Честно говоря, эта апелляция к внешности покойного Навального со стороны Осанова, скрывающего свой облик, выглядит пугающей. Как если бы инцел, боящийся деанона, насмехался бы над мертвым плейбоем, которого искренне любили женщины и журналисты. Ницшеанская история.

Не раз говорил, что я довольно некрасив. Тем не менее, фотография, пусть и старая, выложена, где видно, что у меня лицо охуевшего всезнайки, ну или нюхнувшей кокаина лошади. Полагаю, что по этой причине я когда-то отрастил волосы, хотя себе я это объяснил любовью к металлу. Единственный раз, когда в качестве аргумента я обидно обратился к писательской внешности, был случай Германа Садулаева, который оказался «слишком корпулентен, чтобы перекинуться через нож». Дело в том, что в своём сборнике про социализм Садулаев писал о жопах своих противников, да и в целом этот товарищ любит сказануть про «жирную обрюзгшую свиноподобную бывшую поп-поэтессу» (Полозкову). За такое нужно делать из пятачка розетку.

Про жопу, кстати, надо правильно ругаться.

В 2023 году поэт Виталий Пуханов пожелал гибели поэту Анне Долгарёвой, добавив под конец о размере её седалища. Что было максимально мимо. Трудно обидеть человека указанием на его отдельный «недостаток»: люди довольно рано понимают, что не так с их внешностью, сживаются с ней, знают её, и обижаются на очевидное только от близкого человека, кем Пуханов вряд ли является даже для своей жены. Несоответствие образа содержанию — вот что действительно задевает. Наезд на внешность работает, когда она является чем-то большим, нежели элемент физического представления, как у того же Навального, который подавал себя в качестве улыбчивого политика среднего класса.

Иными словами, снова под видом культурологических заметок мы получаем поклеп на политика, принявшего мученическую смерть. Для контекста важно, что поклеп исходит от тщеславного типа, который мнит себя подвижником, перебирающим руду в поисках бриллиантов, достойных шапки Мономаха.

Определённая доля тщеславия, пожалуй, присутствует — мне же хочется писать тексты и читать на них отзывы, но тщеславие обычно стяжают пожалейками о том, как тебя не понимают, как тебя не наградили и не оценили, какой ты не такой как все, то есть вытребывают у окружающих подтверждение своей значимости. Пока официальная литература делает ФАЛЬШИВОЕ, я в контркультуре/внутренней эмиграции/подполье делаю НАСТОЯЩЕЕ — классическая тщеславная конструкция в писательской среде. Стоит ли указывать кто именно всё время её использует?

Тем более, скоро обнаруживается настоящая причина недовольства:

С Осановым у меня еще незакрытая рана, потому что чувак написал на меня две рецензии в жанре «Сейчас расскажу вам, почему эта книга плохая». <…> Переборол себя и начал читать отзыв на «Аптечку номер 4». Все-таки нелишне знать, что пишут господа, чей публичный донос может стоить тебе административного дела, если не хуже.

Далее Ханов говорит о том, что вся рецензия строится на изобличении авторской пристрастности, которая, вообще-то, ни для кого не секрет. Нет, рецензия ставит вопрос о «том, насколько творчество смягчило авторские воззрения», то есть пытается разобраться, смог ли автор уложить свои взгляды в убедительную художественную историю. Ответ, разумеется, отрицательный. Не получается у Ханова и уравнять текст о купленном за классиков арбузе с детским автозаком из своей повести. Во-первых, один текст находится в публицистической плоскости, а другой в художественной. И то, что уместно в газете (например, памфлетные обобщения), в повести будет выглядеть тенденциозно. Во-вторых, не равна мощь образов. О чём свидетельствует детский автозак? О том, что такая игрушка с детства нормализует насилие. Несвобода, полицейское общество и всё такое. Вывод однозначный. О чём свидетельствует купленный украинцами за Достоевского арбуз? Эм… да тут подумать надо, что-то поизобретать, ну вот отказываются они от русской культуры, но почему так пренебрежительно, с обесцениванием кавуном? Здесь начинает работать мысль, и даже если она не нравится Ханову, обобщение остаётся неожиданным. Тогда как про автозаки всё выглядело, вообще-то, так:

— <…> В магазины игрушек давно заходили?
— Много лет назад.
— Загляните ради интереса. Такая дичь. Бело-сине-белые автозаки, росгвардейцы, штурмовики с костями и черепами, православные матрешки. Моральных инвалидов готовят на поток и с ранних лет.
— Игрушечных ядерных чемоданчиков там случайно нет? — отозвалась Зарема.
— Не удивлюсь, если есть.
Роман признался, что свалил бы за бугор, если бы не дочь.

Как и было сказано в рецензии: агитка, отпечатанная на гектографе.

Возвращаясь к арбузам: насколько уместно вот так описывать чьё-то политическое состояние? Да вполне себе, потому что это никогда не приведёт к присвоению: беллетристика в принципе не претендует на то, чтобы полностью выразить другого, она лишь создаёт возвышенности, с которых можно осмотреться по сторонам. Из 2026 года всё и правда может выглядеть так: украинцы — это народ, который купил арбуз. Совсем скоро его доедят, и от большого полосатого счастья останутся корки. Это гораздо поэтичнее, нежели бубнить о несостоявшемся государстве с дефицитом бюджета в 22%, который полностью покрывается извне. Говорит ли это о том, что «заблудшее племя можно и побомбить, жалеть там некого»? Нет, потому что речь идёт не о чьей-то порченной природе, а только о последствиях выбора. «Руки вытерли о шторы».

Проблемы начинаются, когда публицистическое обобщение делают научным. Вот, казалось бы, замечательный левый Вальтер Беньямин. Побывав в советской России, он стал утверждать, что русский крестьянин не может следить на экране за двумя параллельными действиями и понимает только линейно-последовательный сюжет. Так Беньямин воспроизвёл настроения расистской европейской антропологии, которая в ту пору снисходительно верила в принципиально другое мышление туземцев. Ошибочное свидетельство Беньямина долго всплывало в литературе ХХ века, которая, сменив минус на плюс, всё ещё искала ту самую «альтернативу». Вроде бы ничего страшного, но представим, что эта же мысль, в 1927 году напечатанная в немецкой прессе, попалась бы на глаза Розенбергу. Как бы он истолковал то, что русским по мозгам только одна повествовательная линия? А вот с арбузом так не получится. Арбуз нельзя превратить в повод для вмешательства в жизнь человека. Это просто метафора с большим зазором, в отличие от «автозаков», «дичи» и «моральных уродов».

Любите арбуз, умейте с ним обращаться. Это очень важная тема. Ещё — троллейбусы, но о них в другой раз.

Булат Ханов вряд ли познает арбуз, ведь он крайне патетичный писатель. Достаточно сказать, что первое предложение его первого романа звучит так: «У него были свои счеты с Христом и с фарисеями». И хотя ранние тексты Булата не высекали даже бледной искры, за ними числятся дидактические достоинства. В дебюте Ханов наставительно рассуждал о мире и обществе, что можно было перетерпеть в надежде на значимые открытия. К сожалению, их не последовало. Роман «Непостоянные величины» даже к финалу остаётся унылой социальной критикой о том, что учителя в школе перегружены и получают маленькую зарплату — не та тайна, которую хочется узнать за почти четыре сотни страниц. Проблема же «Гнева» в том, что вместо него Ханов, как хулахуп, раскрутил энергетический нуль, бессильное ощущение усталости и скуки. В последствии его проза стала куда более резкой, упростив размышления «Непостоянных величин» до шестёрки пик, а эмоции «Гнева» до политических прокламаций. Уже в «Ибупрофене» читать всё это стало решительно невозможно. Даже святая тема пива в «Развлечении для птиц с подрезанными крыльями» оказалась подана спесиво, с презрением крафтового боярина к тем холопам, кто довольствуется «Жигулёвским». Из пафосного противопоставления крафта и низкопробных напитков невольно получилась отличная иллюстрация неудачи современных левых, которые оказались так же далеки от рабочего человека, как «Балтика» от «Automatic Rhizomatic». Это ли не есть фашизм!? «Пиво! Оставьте народу пиво! Оставьте народу хотя бы пиво!», — как кричал работяга из советской пивной в знаменитом репортаже Владимира Молчанова.

Впрочем, не всё так плохо. Посмотрим на самый свежий рассказ «Рисунок сакуры».

Руслан уходит на войну, устраивая Ане прощальный вечер в гостинице с видом на Кремль. Сюжет заштрихован повседневной рутиной: любовью, ссорами, едой, разговорами. В финале вроде бы примирившаяся Аня кончает с собой. Исходя из названия, рассказ должен был быть написан тушью, складывать лёгкие прикосновения в говорящий чёрный узор. Но Ханов заменяет живопись политотой, из-за чего поступок Ани выглядит как неподготовленный и непроработанный трюк. Тем не менее, сама ситуация очерчена верно: двое, мужчине уходить на войну, женщине оставаться одной… работать в таком случае нужно намёками, указывающими, что непоправимое рядом, гораздо ближе линии фронта. Об этом шепчет рисунок сакуры на стене: такая же имитация, как и красивая жизнь в дорогом, не по карману номере. Всё скоротечно закончится за одну ночь.

При смене техники мог получиться хороший рассказ, но для этого следовало отказаться от догматики.

Может ли вообще быть хорошей политизированная литература? Разумеется! Существует классная антифашистская повесть Петра Силаева «Исход». Наглая, нечёсаная, она соответствует ожиданиям крайней плоти, ангажирована просто донельзя, но её так уматно читать. У Ханова тоже есть субкультурные вещи вроде рассказа «Когда свет заполнит всё», но они звучат невероятно нудно, обижено, от первой до последней строчки зачухано, кисло и недовольно, не холодно и не жарко, а крайне снобистски, как невесть что возомнившая о себе простокваша.

Словно не было в «Гневе» совершенно правильной диагностики:

Кто слишком серьёзен, тот смешон.

Ханова приветствовали в литературе конца 2010-х за смелость высказываний, что, наряду с искренностью, является тем авансом, который лучше не получать. Так обнадёживают авторов со скучными историями и тесным языком, в общем, всех тех, кем нужно заполнить зал. Вы пока не удивили, но выступили громко, жмём вашу остросоциальную руку и ожидаем чего-то важного. И вот этого «важного» так и не последовало. Наоборот, Ханов откатился к памфлетам, постреливая оттуда из водяного пистолета с уксусом — при сверхрадикальной риторике он так и не решился взять в руки хотя бы рогатку.

Озлобленная, высокомерная проза Булата Ханова не обладает стилистическим или сюжетным противовесом, который бы смог искупить её менторство. Ни радости, ни огня. Очень похоже на водопроводный кран, который забыли докрутить, и он нудно долбит невнятной каплей.

Даже Фурье, отправляя детей чистить выгребные ямы, желал им счастья.

Вопреки левым идеалам, Ханов человечество не любит. Только свои идеи о нём.