Телеология Ильича

С большим интересом прочитал статью Александра Дюкова о возможном сотрудничестве Ленина с австрийской разведкой (Эвиденцбюро) в 1914 году.

Как человек с историческим образованием, к тому же специализировавшийся на политической истории Европы начала ХХ века, предметно высказаться всё-таки не могу — тема «Ленин в Галиции» слишком узка, для внятного комментария нужно хотя бы пару месяцев почитать источники. В моих силах уточнить только концептуальные рамки.

Конечно, статья предзадана. Это понимаешь уже на второй странице, когда цитируется пассаж из Ольги Эдельман — великолепного историка-архивиста, без работ которого теперь нельзя говорить о раннем Сталине. При этом цитирование Эдельман необоснованно ничем, кроме тона. Из введения попутной, не о Ленине, работы извлекается тонально необходимое суждение: если арестованного революционера быстро отпускали, то это, как правило, свидетельствовало о его вербовке «осведомителем». Подобный мостик публицистичен, и Александр Решидеович не раз перекидывает его над сомнительными овражками: например, переходя к критике действительно неряшливого лениноведа Владлена Логинова, он не забывает упомянуть, что этот сотрудник Института марксизма-ленинизма позже получил пожизненную должность в Горбачев-фонде. То есть подспудно закрепляется посыл об имплицитном лукавстве товарищей. Риторические приёмы не противоречат ремеслу историка, просто Дюков излишне компенсирует ими невосполнимые архивные пробелы. Так, история не знает, о чём в Кракове беседовал Ленин с представителем HK Stelle (местным подразделением военной разведки), поэтому незнание замещается вполне характерными обстоятельствами:

О чем В.И. Ульянов в здании корпусного командования говорил с заместителем начальника HK Stelle капитаном Л. Моравским, неизвестно.

Само построение фразы намекает, что в здании корпусного командования, да ещё и с заместителем начальника говорить можно только об одном — и это вполне может быть так, вопрос лишь к риторическому восполнению архивных лакун. Как известно, картотека Эвиденцбюро, в том числе оперативная переписка и личные данные завербованных агентов, на исходе ПМВ была сожжена в печи отеля «Херцогхоф» — что, впрочем, не избавило верующих в диалектический материализм от вопрошания, почему же за ХХ век никто так и не предоставил прямых доказательств сотрудничества Ленина с разведкой Габсбургов. Здесь, как кажется, содержится главный просчёт источниковедческого труда Дюкова — он не определяет границы понятия этого самого «сотрудничества». Размытость сразу же аккумулировала набор обвинений, вообще не имеющих отношения к статье — например, Дюков нигде не утверждал, что Ленин являлся австрийским шпионом. Подробно воссоздав события 1914 года в Галиции, когда Ленина арестовали, а потом вдруг отпустили, историк лишь предположил, что «объяснение может быть только одно — из тюрьмы вытаскивали собственного агента». На этот счёт Дюков пишет:

Установленные фактические данные, касающиеся взаимодействия В. И. Ульянова с австро-венгерскими властями, также позволяют сделать вполне однозначные выводы.

Деятельность Ленина, принявшего по освобождении из тюрьмы 200 крон от допрашивавшего (!) его окружного прокурора, характеризуется в диапазоне от «агентства» и «сотрудничества» до просто «взаимодействия». Между этими состояниями требовалось установить сходство и различие, чётко определить их содержание, к тому же указать, что именно подразумевается под часто используемым в тексте словом «конфидент». Нужно было разработать понятийный аппарат, который бы покрывал всю возможную область взаимодействия Ленина с Эвиденцбюро, буквально составить таблицу со столбцами «Агент влияния», «Сотрудник», «Проводник австрийских интересов», «Конфидент» и т.п. и ставить в подтверждающие окошки плюсы и прочерки. Так, Ленин безусловно взаимодействовал с австрийской военной разведкой: уведомлял, был арестован, давал показания, получил проездные документы и деньги, но в каких пределах эти деяния можно назвать сотрудничеством? Например, понимание австрийских властей, что Ленин выгоден им в деле развала Российской империи, и понимание Ленина, что на основании этого консенсуса ему выгодно выйти из тюрьмы — это сотрудничество или нет? Формально — сотрудничество, то есть совместное участие в общем деле, но такая имплементация вряд ли соответствует тому тяжёлому, формализованному и заведомо предательскому смыслу, которое закладывается в это слово в рамках разговора о Ленине.

К сожалению, Дюков не удержался от искушения завершить свою статью как детективный роман. Собрав в гостиной подозреваемых, из разрозненных и порой малозначимых деталей он воссоздал картину произошедшего и эффектно указал на сидящего у камина преступника. Но куда важнее было уделить внимание формулировкам, неопределённость которых позволила друзьям обвиняемого замусорить вердикт насмешкой о приписываемом Ульянову «предательстве» (Дюков не написал ни строчки о предательстве Ленина) и о подмене научных суждений моральными (в статье Дюкова нет ни одной моральной оценки).

Так на статью налипла манная каша обывательских представлений об истории, как всегда сваренная на давно прокисшем историзме: для революционера и разведки это нормально, такие стояли времена, нужно учитывать контекст! Из-за чего Дюкову «вменяют» методологическую ошибку. Было бы нелишним напомнить, что чистое понимание методологически невозможно, историк всегда ведёт диалог с прошлым из опосредованных условий, более того, именно настоящее позволяет историку взглянуть на прошлое так, как это невозможно сделать в моменте — например, в силу новых подходов выделить из него протяжённые демографические или экономические структуры.

Историк — это тот, кто задаёт прошлому современные вопросы.

Доведённый же до крайности историзм делает историю бесполезной и морально относительной.

Собственно, именно к этому и сводятся попытки оппонентов ответить Дюкову. Парадокс в том, что в публицистической плоскости статья имеет бóльшую поражающую силу.

Во-первых, ответчики подчинились её динамике, то есть находятся в реактивной обороне, не в силах контратаковать собственными тезисами, которые бы так же широко обсуждались.

Во-вторых, Ленин защищается с чуждой ему позиции лучшего блага для Отечества. Тактическое взаимодействие с австрийской разведкой оправдывается стратегическим спасением страны, то есть ленинская апология ведётся не в ленинском же дискурсе. Та же подмена проявляется в частных сюжетах. Так, уличая Дюкова в понятийных несоответствиях, например, разбирая признаки состава преступления и не находя за Лениным таковых, оппоненты встают на рельсы гласного состязательного судопроизводства, которым Ленин, приказывавший расстреливать людей, ну, скажем, за неуборку снега, особо не утруждался.

Получается, что пораженческие взгляды Ульянова оправдываются через построение вполне победного СССР, хотя ленинский поступок нужно оценивать по меркам 1914, а не по итогу 1922 года. Без такого циничного телеологизма Ленина не получается вписать в современный патриотический канон. То есть даже в оправдательной версии левый революционный дискурс перестаёт быть таковым. Напротив, Дюков успешно выполнил задачу источниковедческого исследования: построил систему извлечения знаний из адекватного набора источников, и что делать с этой ситуацией оппоненты пока не знают.

Раунд определённо за Дюковым. После выхода полноценной книги выиграть он может и поединок.