Читая большинству

Одна из самых больших странностей современной русской литературы в том, что один из её самых эрудированных участников — писатель Дмитрий Быков — не может написать свой собственный художественный текст. Дмитрий Львович писатель не просто начитанный, а перечитанный, и потому не способный на божественное творение ex nihilo или бесстыдную помощь ахматовского компоста. Дмитрий Быков настолько пресытился материалом, что при творении не может выскоблиться до той необходимой чистоты, к которой с удовольствием пристаёт банный лист. Что в форме романа, что в рассказе Быков читает аудитории охудожественную лекцию, выдаёт снабжённую героями публицистику, кроит для энциклопедии литературоведческую справку.

Здесь очень важен глагол — парадоксальным образом Быков не пишет, нет, он составляет, состыковывает, прилаживает, вырезает, склеивает, состукивает прочитанное в каком-то моральном послании. Быков может подстроиться под любого писателя, любой жанр и направление. Все его книги подражают, отвечают, смешивают, совмещают и складывают. Было вот «послесловие русской литературы» и «её бесплатное приложение», а при Быкове у этой пыльной стопки появился владелец. С тех пор в нашей литературе скрипят ножницами и пахнет клеем.

То есть Дмитрий Быков знает, но не умеет. Понимает, но не может. Видит, но не передаёт. Доказательством чему стал новый сборник рассказов «Большинство» (2023), одноименный текст из которого и будет разобран.

«Большинство» — это рассказ о том, как далёкая война (ВОВ) так нас убила, что теперь мы только и можем, что умирать. Уже здесь видно принципиальное отличие Быкова от тех, кому он обычно соспешествует — у быковских коллег вместо «умирать» было бы «убивать»: только и можем делать, что убивать. Но Быков прекрасно осведомлён, что русского человека обвинениями не пронять. Русского человека можно пронять жалостью, показав его беспамятным и бесприютным, и тогда мы пустим по своей судьбе ту одинокую слезу, какая часто бывает у нас при виде чего-то беззащитно хорошего. Собственно, «Большинство» — это отходная по народу, попытка установить его оторванность от корней и потому такую отзывчивость к дующим с башен ветрам.

Муж Веры Фоминой приходит с войны мёртвым. Вернувшись, Степан отплясывает какой-то жуткий опричный танец, вырезает детям странные исковерканные игрушки, лопает драники и так искусно любит жену, «будто уже кончил вообще всё и никуда не торопился». Через подобные мелкие наблюдения, через этимологию и зачатого сына Серёжу текст рассказывает о том, как мёртвые становятся молчащим большинством, как живые начинают жить ради них, а мир хиреет, в нём к траве клонится забор, и не остаётся вообще ничего, чего стоило бы страшиться. «Чего нам бояться? Мы уже боялись, пора научиться радоваться», — заканчивается рассказ.

Что удалось Дмитрию Быкову?

Ему удалось соответствие. Рассказ — быстрый, поджарый спорт. В рассказе нужно пробегать спринт, и Быков блестяще уложил в 15000 символов то, что так часто растягивают на авторский лист. Быков сократил объём без потери смысла благодаря удачной инкрустации образов: всплывающие в тазу драники (до чего жуткое слово, «всплывчики»!), проламывающие асфальт грибы, шарахающиеся от Степана кошки и льнущие к нему псы, открытки с зайцами… Текст оказался насыщен обыденностью, которая пугает тем, что её вдруг заметили, и от этого не по себе, будто столкнулся с неведомым. Не нужно в лес, подвал. Неведомое рядом, сидит на скамейке, «подставив солнцу лицо». Как бы попытался нагнать жути профан? Он бы в грозу подвёл мёртвого к дому, чтобы молния выхватила силуэт. А у Быкова Степан говорит, что «пришёл потому, что очень скучал по Сережёньке». Нюанс в том, что Сережёнька родился только после того, как мужчина вернулся с войны. Не используя предательского аффекта, без эксцентрики и потрохов, Быков передаёт ужас не хуже лучших мастеров жанра.

Проблема в том, что помимо ужаса Быков передаёт ещё и себя. Причём опять в форме нотации, лекции, проповеди и урока.

Быков комментирует свой текст с позиции ментора и литературоведа. Когда он описывает «неброскую северную красоту» Веры Фомины, то вставляет ремарку «как это называлось официально», напоминая об этом клише русской литературы, использовавшемся в сталинские времена. Говоря о той же Фоминой, Быков поясняет, зачем вообще назначил героине такое имя:

Она тоже была не совсем однородная, а как бы серединка на половинку — Вера, а при этом и Фомина, то есть дочь неверного. Иначе муж не вернулся бы к ней — нет смысла возвращаться к человеку, который не понимает.

Это вот типично быковское — вместо читателя видеть аудиторию, внимающую и покорную, и вкладывать в эту аудиторию рафинированное знание. Быков вообще очень традиционен, его по нелепой ошибке считают каким-то там прогрессистом, а он классический авторитарный учитель, которому нужно внимать. Быковские тексты не создают читателя, потому что читатель — это сотворчество, а Быков в лекционной манере берёт сей труд на себя. Он и в «Большинстве» не удержался, опять всё дуракам объяснил:

Один сосед был плотник Платонов, другой — столяр Мамлеев. Степан говорил, что они были хорошие, что-то понимали, но им казалось, что всё страшно, а на самом деле, говорил он, всё обыкновенно.

Как будто это не было понятно из языка! Как будто не просматривались «Возвращение» и мистические плевочки Юрия Михайловича! Быков вынужден проговорить авторов, ведь не тать всё-таки прошёл, а филолог, но заимствуя у автора земляного (Платонова) и автора хтонического (Мамлеева), он показывает всю зависимость автора лекционного (Быкова). Такому автору необходимо уточнять свою ссылочность, но она никогда не будет достаточной. Так, почему Быков не упомянул «Елеазара» Андреева, хотя использовал такие ключевые образы как согревание мертвеца на солнце и постепенное опустошение мира? Да потому что все заимствования не оговоришь — проза разойдётся на куски, как плоть Елеазара. Вместо этого Быков начинает заочный спор с писателями, вменяя им «страшное» вместо «обыкновенного». Что спорно: даже Мамлеев ходил в потустороннее из обыкновенного — кухонь, коммуналок и очередей, а Платонов — это вообще обыденное, вывернутое то ли плугом, то ли войной. Вот хотя бы «Житейское дело», которое Быков наверняка перечитывал перед своим рассказом.

То есть рассматривать интеллектуальные построения Быкова — это как рассматривать решённый кроссворд. В быковской прозе нет глубины, потому что её услужливо измерил сам автор. И нет радости, какая бывает от совершенного тобой открытия. Вспышки нет, а с ней — отпечатка, только обрывки лекций. В «Большинстве» читателю вновь разжевали все важные моменты, закончив рассказ настолько чётким приказом, что даже мёртвый бы встал и понял.

А художественная литература — это когда понимаешь сам. Быть может, не всё понимаешь и ошибочно даже, но сам. В меру своего разумения. И тем — растёшь. Но на быковской прозе повзрослеть невозможно, потому что её автор занят лишь самим собой.

А это, наверное, худший из всех литературных грехов.

В «Большинстве» опять видно быковское состукивание. Любой писатель творит из каких-то контекстов, но талант отличается от мастерового тем, что у таланта этих контекстов не видно: мы принимаем их за что-то оригинальное, собственное. Но Быков прилаживает так, что видно — взял. Он семантически точно чувствует в тюрках что-то юркое и вставляет их в текст, а тюрки в нём вообще чужеродны, но не бросать же их, верно? И вот, торчат. Или другая крайность: перечитавший Быков знает, что войну нужно передать чем-то таким простым, однородным. Как у Барбюса в «Огне», например. И Быков вставляет, что на войне люди «всё время что-то глодают». Пожалуй, единственный момент в тексте, когда он кажется аффективным. Глодают что? Кости. Кости что? Смерть. Смысловой ряд понятен. Он не сообщает чего-то интересного. Глад и глад. А ведь если спросить ветеранов сегодняшних войн, они ответят, что на войне очень много смеются.

И это куда страшней.

Кроме того, рассказ подводит слишком уж опасная аппликация. Дмитрий Быков видит корни Украинской войны в развороченной почве Великой Отечественной. Говоря о том, что культ этой войны создал в России культ мёртвых, которые и стали определяющим большинством, Быков тем самым детерменирует и события 2022 года. Значит, они не случайны или психопатичны, а имеют ворох долгих неизбежных причин. Что порождает два важных следствия.

Во-первых, ВОВ касается не только России, но и Украины: и как непосредственная война, и как брежневская политика памяти. Там тоже выращивали мёртвое большинство. Причём в пущей степени, чем в России, когда после краха СССР объявили украинцев двойной жертвой нацистов и большевиков. Получается, Украинская война была предопределена мёртвыми всех участвующих сторон? Получается, так. Озвучивает ли это Быков? Конечно нет. Он не может пойти на это в силу занятой им позиции, из-за чего страдает художественная правда рассказа. В нём не хватает холодного всеобщего вывода, который касался бы всех. Собственно, писатель и есть тот, кто может коснуться всех. А Быков прикасается лишь к своим.

Во-вторых, выйти из военного цикла — а Быков призывает выйти — можно только с помощью экстремализации его источника (ВОВ). Так делал, например, Сорокин в рассказе «Обелиск». Делает ли что-то подобное Быков? Нет, ничего такого. Он просто даёт сорное меланхоличное описание упадка, где «больше почти никого не осталось». Быков стремиться свести текст к полному опустошению, но останавливается в нескольких шагах от пустыни. Рассказ не переламывается, а стареет, а стареть, как известно, можно долго. В случае Быкова ещё и удобно. Почему удобно? Потому что за жизнь ты прочитал столько всего, что можешь говорить об этом почти бесконечно.

И получается, что от прекрасно стилизованного, пугающего рассказа, который так классичен и так современен, рассказа уверенного и сильного, опять остаётся Дмитрий Быков в размотавшихся филологических обмотках. И видно наготу: был тезис, и он породил рассказ. А нужно, чтобы рассказ порождал тезис. Или даже так — чтобы вообще не было видно кто кого породил.

Ведь тогда не знаешь, кого, собственно, убивать.

«Большинство» — это текст большой объяснительности. В нём притчево вернули мёртвых, которые и не мёртвые вовсе, а так, пересменка живых. Но используя метафору мёртвости, Дмитрию Быкову всё же не удалось сделать её показательной, объясняющей всё и всех. Обладая невероятной эрудицией и колоссальным литературным опытом, Дмитрий Быков по-прежнему не может написать обычный художественный текст. Всё-таки для этого нужно быть немного пустым, чуточку даже мёртвым.

То есть, попросту говоря, многого не знать. И потому — догадываться.