Ефросиния Капустина, «Люди, которых нет на карте»
«Люди, которых нет на карте» Ефросинии Капустиной — это не автофикшн, не путевые заметки, не документальная проза и уж точно не «повесть», а подписи к фоточкам из Инсты, вообще не художественная литература, просто какой-то Т9. Если исходить из правил «Лицея», такой текст не мог попасть в финал, ведь премия занята поиском «литературно-художественных произведений».
Даже «Дневник волонтёрки» Таши Соколовой имел зачаточную художественность, тогда как произведение Капустиной полностью обезвожено. С некоторым отягощением отзыв на финалистку 2021 года (Соколову) может быть перенесён на финалистку 2024 года (Капустину). Такое ощущение, что кто-то ответственный, понимая, что нашкодил, просто ждал, когда все забудут его прошлый косяк. И через три года решил повторить.
Ефросиния Капустина написала об опыте волонтёрства в странах Центральной Америки. Она была фотографом при больницах одной НКО, снимая бедствующих посетителей и по возможности им помогая. Поступок без сомнения достойный, но Капустина всего лишь зашлёпала увиденное скучным лепёшечным языком. Вместо дневника получился жанр «девушка путешествует», потом «девушка фотографирует». В нём не меняется и не размышляет герой, не наносится на карту terra incognita, не проявляется историко-этнографический колорит. Пейзажа и того нет. Хотя нет, пейзаж есть. Вот одна из метафор Капустиной: «Смотрела, как закат малиновым вареньем сползает по плечам вулкана». Кстати, все метафоры Капустиной может подсчитать на пальцах одной руки опытный фрезеровщик.
Это даже не сетевая публицистика, а постик, фоточка и комментарий. К элементам художественности можно притянуть только портреты, галерея которых представлена однотипно, без описательного и социологического мастерства. Капустина не смогла отбить нищету в историю, оставив её стопкой нащёлканных кадров. Художественным текст становится дважды (!): в кратких, на абзац-другой, отрывках о посещении больницы от лица гватемальских детей и в одном, (в одном!) сравнении, что бедность пахнет морковью.
В остальном это сборник таких вот мотивирующих вещей:
Сегодня пациентка спросила — не страшно ли мне тут. Почему-то вместо ответа вспомнились кусочки из того, что было в моей жизни:
— тазик с водой, в которой моешь сначала чашки, потом тарелки, а уж напоследок кастрюли, как самые грязные
— школьный автобус, до которого идёшь три километра, а он не приезжает, потому что мотор замёрз при минус тридцати
— скорая, которая, если за полтора часа на бабушкин приступ доедет, так чудо чудное
— первая питерская работа «с людьми, которые имеют трудности в общении», оказавшаяся вебкамом
— общежитие железнодорожников, в котором одна девочка разрезала вены на ногах, другая оторвала унитаз от основания во время рвоты, а мальчик спрыгнул с двенадцатого этажа
— четыре дня до стипендии, прожитые на тридцать восемь рублей
Ещё какие-то фрагменты, так уже, по мелочи.
Пациентка переспросила, страшно ли.
Нет, мне не страшно. Мне уже очень мало что страшно.
Перечисленное Капустиной обыденно, неприятно и не то чтобы страшно. Прожить четыре дня без денег в общаге — вполне посильная задача, даже веселая. Но Капустина герой, она бесстрашно мыла чашки в тазу. О чём с гордостью вспоминает рядом с крестьянкой, сородичи которой опухают от голода и умирают от давно побеждённых болезней. Полное безразличие к чужой судьбе, когда вообще не задумываешься о том, что нужно промолчать или найти свою жизнь лёгкой. Здесь, кстати, проходит различие между западной прозой, автор которой в схожем случае отчитал бы себя за привилегии, и свободным российским письмом, которое может не париться насчёт подобных вещей. Твоим детям грозит голод? Стоп, послушай как мне недодали стипендию.
В довесок идут «харассмент», панические атаки и сладострастное накопление символического капитала. Складывается ощущение, что Капустина предприняла свою поездку не для того, чтобы помогать людям, а для того, чтобы написать, как она им помогала:
На последней перед моим отъездом сессии психолог пожелала мне помнить, что рядом со мной есть другие люди. А ещё сказала, что мой масштаб личности неизбежно будет притаскивать новые поводы для паники, но я точно каждый раз выживу. Понятия не имею, чего там по масштабам моей личности, но вот про людей рядом точно убедилась. Весь мой путь в Гватемалу на них держался.
Масштаб личности примерно такой:
Первая неделя в Гватемале.
Что поделала хорошенького, по порядку.
Раздавила двух скорпионов.
Начала писать стихотворения.
Закапала джинсы сначала ананасом, потом арбузом.
Сделала четыре сотни с хвостиком фотографий.
Обсудила с пациентом отличия православия от католицизма и протестантизма.
Шибанулась о борт флитеры, и теперь ношу пару синяков.
Сварила суп на пять человек из воды, трёх томатов, соцветия брокколи и спагетти. Получилось даже вкусно.
Влюбилась в кошек. Они меня оцарапали. Разлюбила кошек.
Живу дальше.
Несмотря на ритуальные оговорочки («Понятия не имею, чего там по масштабам моей личности») Капустина любуется собой. Она потому и не стала превращать инста-текст в художественную литературу, что он помешал бы ей представляться, знакомил бы читателя с природой, людьми и вообще действовал бы на удалении от рассказчика. Даже без автодокументальности, просто в жанре дневника требуется писать исповедально, о самых мрачных и трогательных движениях сердца, о малодушии, о преодолении себя, раскрывая свой внутренний мир как художественное пространство. Ничего подобного в «повести» Капустиной нет. В то же время «внутренний мир» не распадается на рубленные отрывки, а документальное не накладывается на художественное, то есть и как современное произведение «дневник» Капустиной тоже не прочитать. Проблема ещё глубже: получатель любого дневника — Я, его пишут, чтобы уяснить себя, и когда Я допускает к себе читателя, это означает, что автор готов поделиться с незнакомцем самым сокровенным, собой. Но Капустиной не просто нечем делиться, она вообще не предполагала такого обмена!
Внезапно, осознала, что я тот самый человек, который умудрился поехать в Латинскую Америку, когда:
И далее новые «удивительные» факты. Непонятно зачем читать трэвел-блог без картинок, если то же самое можно увидеть на том же Ютубе, причём в красках, подробностях? Чего такого важного даёт Капустиной текст, чего бы не дали фотографии или видеоклип?
Только на исходе пятого дня пути добралась до никарагуанской клиники. Ни врагу, ни другу, ни себе не пожелаю повторить. Хотя, кого я обманываю. Забуду и повторю — это, ну, или другое что подобное. Но кое-что точно не забуду из этих пяти дней. Человеков.
Хуже всего то, что Капустиной не удалось довести до читателя истории местного населения. Лишь нищета и отсутствие образования. Никакого Булгакова, вообще ничего. Ни донна Эсмеральда, ни донна Глориа не перекликаются с нашими тётушками и бабушками и не становятся чем-то особенным, что можно увидеть только в Гватемале. Хотя бы немножечко увлекает момент про веру: буквально в каждой горной деревне есть своя миссионерская церковь. Верования майя и католиков, православная рассказчица и протестанты — увы, никаких размышлений, спора или, наоборот, союза. Ничего, кроме единственного хорошего наблюдения о вере местных жителей: «Они, в большинстве своём, верят богу кукурузы».
Чаще всего Капустина пробавляется такими вот мудрствованиями:
С поля унесла опухшую от солнца, пыли и усталости голову. Мозоли от мотыги кровавые на ладонях унесла — потом больше двух месяцев сходили. Зато успела увидеть и понять важное — в потом не будет удобнее. Этого потом, быть может вообще не окажется. А сейчас — есть. И в нём стоит успевать жить.
Из путешествия на край света можно было привезти глубинное понимание о себе и России, о людях в целом, но повесть Капустиной сварена как пустые щи, вообще без мяска. Богатая флора и фауна проходят мимо. Традиции тоже. Этнографии и той нет. Не происходит становления героя — он отчёркивает чёрно-белые строки, которые не складываются в лаконичное письмо, которое потому очищено от художественности, что хотело передать жизнь таковой, какая она есть. Без примеси и без метафор. Лишь бесстрастное репортёрское повествование. Дрожь, сбежавшая по позвоночнику. Но этого тоже нет — есть только Капустина, неохотно разворачивающая с рассказчицы (на самом деле с себя) жухлые листики травмы и харассмента. Путешествие на край света было предпринято для того, что можно было рассказать на родной питерской кухне. А то, ради чего стоило ехать в Центральную Америку, в тексте отсутствует.
Есть, конечно, шанс, что Капустина на самом деле написала гротеск, который высмеивает претенциозную литературу, из-за чего собрала психическое бинго о мытье в тазу, но, вероятно, это не так. Просто ещё один пример институциональной бессовестности. Прозаики, пославшие на «Лицей» художественные произведения, оказались обойдены бытовой инструкцией с лимитом знаков.
Оценка: 1 из 10.