Как вернуть истории?
Прозу молодых отличает тотальное отсутствие истории, а с нею отсутствие идеи. История — это то, о чём рассказывает текст, идея — зачем. И получается так: ни о чём и ни для чего. Но пустоту ловко скрывает стиль: молодые рано начинают хорошо писать, задействуя письмо в качестве компенсации. Хорошо написанное ни о чём и ни для чего.
Это на основании пары сотен прочитанных авторов. Про их общее устремление.
В чём дело?
Можно услышать — опыт, у молодых нет опыта. Отчасти так. Но только отчасти. Миллионы людей за столько лет не столкнулись с чем-то особенным? Сомнительно. Скорее, отбор текстов выстроен так, чтобы приводить литературу к знаменателю самописьма. Мы живём в обществе переживания, где опыт потребляется в качестве товара: то, что ты толстый или тонкий, можно превратить в символический капитал. Вот молодые и приторговывают — кто-то приключениями своей промежности, а кто-то даже прямой кишки.
Это знание можно объявить незначимым или спекулятивным (раз оно играет на бирже, значит, это спекуляция), но сама идея о том, что писателю необходим жизненный опыт, как минимум неоднозначна. Какой опыт был у графа Лотреамона, прежде чем в двадцать три года он развоплотил романтизм? Никакого. Он просто читал книги, а потом умер. Брэдбери всего лишь ходил в библиотеку, прежде чем в тридцать три написать «451 градус по Фаренгейту». Кафка занимался наискучнейшим страхованием от травматизма, и можно быть уверенным, ему советовали: «Франц, ну что за исправительные колонии, жуки, землемеры? Ты что, в насекомое превращался? Или был к смерти приговорён? Пиши о том, что знаешь — как работяги руки-ноги ломали, это же так интересно!»
Идея, что нужно писать о том, что знаешь — самая губительная из всех. Писать нужно о том, чего не знаешь, но предчувствуешь, подозреваешь, догадываешься… Виктор Пелевин не прятался по лесополкам от беспилотников, но в «Зенитных кодексах Аль-Эфесби» (2010) уже всё предрёк. В то же время мы видим скучные эмигрантские романы, скучные наркотические романы, даже скучные экстремистские тексты. Опыт есть, а результата нет.
Почему? В чём причина?
Кажется, дело в режиме чтения. Литература — это искусственная ситуация с высоким порогом вхождения. Войти в неё можно лишь со знанием языка, остаться — со знанием других текстов. Иными словами, нужно читать. Современный человек по-прежнему много читает, но читает в основном мусор — этот текст, вывески и сообщения, какие-то заметочки, посты, то есть нагружает мозг разряженной чепухой, хотя его нужно тренить тяжёлыми базовыми монографиями и долгим классическим интенсивом. Броские тексты вроде «Семь мифов о Горьком» или «Весь авангард за десять минут» построены на ударении важного, тогда как в долгом или хотя бы некоммерческом чтении важное не выделено курсивом, из-за чего читатель вынужден самостоятельно разбираться в написанном. Большое чтение — это вызов структуры, в которой потребуется не только определить главное и неглавное, но и что-то забыть. Как ни странно, чтение учит как раз грамотно забывать. Прочитав роман, вы не запомните его целиком, но унесёте с собой то, что показалось вам значимым. По-настоящему мозг работает на длинных дистанциях, короткие часто обманывают его: прочитать сложную книгу и сделать о ней поверхностный вывод гораздо лучше, чем повторить о сложной книге чью-то блистательную догадку.
И вот вторая ситуация — она о прозе молодых, о чтении, которое впервые пришлось на доступный клик. Технобоязнь не новый сюжет, но что делать с исследованиями, которые утверждают, что даже находящийся в поле зрения смартфон снижает когнитивные способности человека? Глупит сама возможность подсмотра! А литература такое искусство, в котором нужно смотреть, но нельзя подсматривать. Устоять трудно. Зачем читать громоздкий текст, если нейроночка аккуратно вытянет нужное? К чему в муках подбирать эпитет, если есть готовые карты слов? Потому что писатель рождается через усилие. Писать вообще не естественно. Это напряг. Излишество. А современный автор живёт с ощущением, что в любой момент может запустить руку в бесконечную реку смысла, которая протекает поблизости. Столь странная ситуация приближенности и отстранённости, возможно, и лишила прозу молодых истории.
Им нечего рассказать, не потому что у них нет опыта, а потому что им кажется, что они в любой момент могут рассказать всё что угодно.
Отсюда частая смена жанра, клоч-пунктирное повествование или зашкаливающая справочность текста. Опыт, даже такой тяжёлый, как смерть близкого, остаётся замкнутым и неработоспособным, не подключающим переживание носителя к выводящему устройству. Вот так оно было. В таких подробностях. Хорошо, допустим. Но для чего оно было? Зачем? Этот вопрос скорее всего поставит в тупик — как это «для чего?», достаточно того, что оно было. А литература — это, наверное, всё-таки «есть». То же самое с историей. Для неё нужно расстояние, чтобы суметь выделить важное и неважное, основное и вспомогательное. Факты (даже правдивые или захватывающие) историей ещё не являются, историей является длительность, в которой связаны события, место, персонажи и выводы. А что учит мозг связывать это всё воедино? Правильно, глубокое чтение.
И можно было бы закончить, что посему необходимо читать мощные древние тексты, но помимо них читать стоит и лунные календари, и инструкции к токарному станку, и о тягостях жизни чешских рабочих в конце XIX в., и, конечно, детскую книжицу «Твои наркомы у тебя дома». Главное, чтобы это было вдумчивое извлечение смысла, вот как руду поднимают из подземного горизонта.
В таком случае это обязательно обогатит.