Метамодерн — родина слонов

Однажды во сне автор шёл по коридору неведомого института. На пути вдруг возникла Анна Жучкова. Автор подошёл и сказал: «Анна Владимировна, но ведь никакого метамодернизма не существует». Жучкова озорно улыбнулась и тихо ответила: «Я знаю».

Сон тут же развеялся.

В статье «Уйти от отрицания: метамодерн как возвращение к природе, Богу и космосу» критик Анна Жучкова доказывает, что метамодернизм не просто существует, но является новой описательной стратегией современности.

В статье есть ценные наблюдения, но в основном она взбита из пенного кручёного языка, где сложная терминология и темночисленные имена соседствуют с теорией струн и «Смешариками». Это тот гуманитарный промискуитет, который одновременно выражает всё и ничто.

Для доступности статью Жучковой можно разделить на три уровня:

— как начался и что предложил модернизм (диалог оппозиций вместо их противостояния);

— что такое метамодернизм и в чём его предназначение (создать условия для подлинного диалога);

— почему передовая российская литература является метамодернистской и обгоняет западную (прикладная часть с примерами).

Все этажи спроектированы с ошибками. Но чтобы увидеть их, придётся вооружиться карандашом и вычерчивать самые простые, быть может, даже школьные линии.

Первый этаж (теоретический).

Путаница возникает сразу, как только статья предлагает обратиться «к рубежу ХIX–ХХ веков, когда в культуре началась эпоха модерна». Эпоха модерна в культуре — это графико-архитектурный стиль 1890-1910-х гг., а статья подразумевала модернизм, множественность экспериментальных культурных течений от конца XIX до середины ХХ века, воплощавших субъективное я. Модерн же в смысле исторического периода вообще имеет разные хронологии, самая долгая из которых протянулась от 1492 до 1917. Для западных исследователей деление на модерн-модернизм несущественно, но в отечественной традиции (тем более, она так рьяно отстаивается) верен ряд модерн-постмодерн-метамодерн, либо модернизм-постмодернизм-метамодернизм, так как «ерн» — это состояние общества, добавка «изм» — состояние культуры.

Статья утверждает, что модернизм предложил «новый способ — диалог оппозиций», революционность которого заключалась:

В деконструкции авторитетной западной эпистемологии, долгое время считавшейся единственно верной, которая рассматривала мир как борьбу оппозиций, где центр важнее периферии, верх значимее низа, белое лучше чёрного, мужчина умнее женщины и т.д. Это логика 1:0. Логика насилия. Логика войны.

Судя по критике «рационализма», под «долгим временем» статья подразумевает картезианский дуализм, который с XVII столетия описывал мир как принципиальную разнесённость тела и сознания со всеми вытекающими отсюда оппозициями. При этом в логике картезианства невозможно сказать, что тело хуже или лучше сознания, так как это разнородные и независимые субстанции. Ответственность европейского рационализма за европейские же бесчинства присутствует ровно в той мере, в какой знание пытались сделать универсальным, что, собственно, и показала деконструкция, хотя отнести это постструктуралистское понятие ко временам модернизма всё равно что вооружить армии Первой Мировой ядерным оружием.

Кроме того, текст видит «западную эпистемологию» однородной, хотя западное производство знания таковым не было: помимо картезианства можно выделить эпистемологически расходящиеся гегельянство и кантианство. Кстати, Канта тоже не получится упрекнуть в том, что априорное знание лучше или хуже апостериорного. Был свойственен «западной эпистемологии» и диалог. Статья отмахивается от Виктора Пелевина, но писатель в «Операции „Burning Bush“» таки был в курсе за поца Мартина Бубера, концепция «Я-Ты» которого вполне соответствует посылу статьи. Правда, выражается статья куда витиеватее:

Так организовано вообще всё в мире. У каждой вещной наличности есть духовная подоплёка. Они нераздельны и неслиянны.

Эта картина реальности так же переворачивает утилитарные представления, как открытия Эйнштейна и Фрейда.

Почему идея рационалиста (!) Бенедикта Спинозы (XVII в.) о нераздельности и неслиянности духа и вещества вдруг что-то переворачивает в позднем модерне (ХХ в.)? Так бывает, когда произвольно используешь громкие слова. Но куда интереснее, что при «нераздельности и неслиянности» необходимо заявить и о наличии некой субстанции, следовательно, наделить божественными свойствами что-то ближайшее, в данном случае — диалог. Предметный разговор после этого невозможен, так как статья уходит в религиозную апологетику, и в ответ можно либо восстать, либо пасть ниц, хотя метамодернизм предлагает колебаться между крайностями:

Осцилляция между противоположностями и движение вперёд — так концепция диалога звучит сегодня на языке метамодерна.

Пафос статьи заключается в возвращении метафизики, что сразу представляет бинарные оппозиции как бесплодную пустыню. Следует напомнить, что попытка описать мир с помощью взаимоопределённых знаков уже содержала в себе зачатки метафизики, посему тщания метамодерна, который «возвращает модерн, не отменяя и постмодерн» выглядят излишне контрастно. Модерн в статье представлен молчаливо-бинарным, постмодерн — разрушительным (в обоих случаях «новая эпистема не смогла осуществиться: побеждала логика 1:0.»), что искусственно расширяет тот зазор, в котором было бы удобно колебаться метамодерну. И это методологическое противоречие: отрицая сложность рассматриваемых явлений, от идеи отрицания уйти нельзя.

А мы возвращаемся к природе.

Чтобы снова поверить в неё, в Бога и в космос. Ощутить движение энергий и связь всего со всем.

Нужно ли было так осциллировать, чтобы по итогу провозгласить пантеизм (опять Спиноза!), а то и теософию с её единством всего сущего? В таком прочтении метамодернизм выглядит как new-age для гуманитарных интеллектуалов. У метамодернизма изначально были очень большие проблемы с доказательностью, но статья сумела представить его совсем уж необязательным.

Второй этаж (метамодернистский).

На этом уровне статья становится полностью произвольной:

Многие чураются слова «метамодерн(изм)». На самом деле, важен не термин как таковой, а обозначение — и осознание — нового стиля и новой эпохи. Дугин называет нашу эпоху археомодерн, Гиренок — археоавангард, Эпштейн — протеизм, Тюпа — метакреативизм. Мы — метамодерн…

Подобная вольность оправдана не только потому, что колебание между модернизмом и постмодернизмом даёт широкое пространство для игры и серьёзности, но и потому, что модерн с постмодерном имели объективные экономико-политические основания, а метамодерн — нет. Модерн — это индустриальный тип производства, постмодерн — постиндустриальный: в западной Европе сектор услуг превысил промышленный как раз во второй половине ХХ века. У метамодерна нет серьёзной экономической базы, вопреки утверждению отцов-основателей никакого перехода от «”белых воротничков” к экономике “зелёных воротничков”» не было, всё так и осталось спекуляцией, которую можно подкрепить разве что цифровизацией последних десятилетий. Например, автофикшн в литературе: что больше ему способствует — стационарная точка с плоским сердцем Intel 80386 или смартфон, в который в любой момент можно поймать хрупкую мысль? То, что приписывается автофикшну в качестве смутных пограничных состояний, не в последнюю очередь связано с иной технологической средой, когда творить стало возможно в транспорте, в лесу, во время разговора и, что особенно важно, — в уборной.

При этом создатели метамодернизма критически оценивали технологические замыслы, считая, что те «укореняют постмодерн, вместо того, чтобы его реструктурировать». Мало внимания они уделили и политическому, хотя статья исправляет это:

Однополярный мир, где гегемон живёт за счёт колоний, не единственная архитектура мироустройства. Возможна многополярность — и диалог между странами.

Было бы славно отследить как именно вывезенная из Канады шкурка бобра превращается в английский дредноут, но, судя по всему, такой роман никогда не будет написан. Тем не менее, метамодернистская литература и вправду может быть заполнена самыми разными (в том числе политическими) значениями. Подобно тому как постмодернизм поздно получил зрелое обоснование, метамодернизм тоже могут описывать целые поколения исследователей. Он сам подначивает к этому, представ в 2010 в качестве случайной рыхлой заметки, будто бы не рассчитывающей на успех. Но, в отличие от десятков постпостмодернистских проектов типа реновализма или диджимодернизма, метамодернизму удалось стать то ли местоблюстителем, то ли новым королём состояния после конца. Будучи левой арт-критической установкой, метамодернизм в узком богемном слэме толкался с такими же академическими гипер- космо- альт- нео- концептами, пока художник Люк Тёрнер не догадался упростить его и посредством акционизма раскрутить в массах. Поэтому утверждение статьи, что «метамодерн пришёл в академию с улиц, хотя обычно бывает наоборот» несостоятельно: он пришёл в улицу с академии, чтобы на волне популярности вернуться обратно, где окончательно растолкал зажатых гипер- космо- альт- нео- инцелов. Но дальше метамодернизм академического развития не получил, став чем-то вроде франшизы, под которой во второй половине 2010-х выступал ряд интеллектуалов, прежде чем и без того слабая академия разъехалась на каникулы: по научной базе SpringerLink за «metamodern» числится меньше ста (!) упоминаний, у «postmodern» — десятки тысяч. Даже «hypermodern» отмечается семьсот раз.

Метамодернизм развернулся в низовом сетевом пространстве, в среде независимых исследователей и почитателей. Относительно внятный, грамотно сопровождённый, метамодернизм завоевал большую аудиторию, которая начала стремительно сокращаться уже к концу десятых годов. Западный теоретический журнал «Notes on Metamodernism» остановился в 2016. Русский «МЕТАМОДЕРН» не обновляется с 2022. Заявленное ещё в 2023 году академическое издание «Metamodern Theory and Praxis» пока не выпустило ни одного номера, хотя планировало метамодернистски прочитывать знаменитостей «TikTokа». Но на исходе 2024 русскоязычному читателю всё ещё предлагают купить билет на концепт, который, судя по всему, повторил судьбу «Титаника».

Причина понятна. Метамодернизм начался с рассуждения, что «пост-постмодернизм нуждается в новом собственном ярлыке», и такой ярлык был найден. Не являясь культурной парадигмой, философской концепцией, критической теорией, метамодернизм стал биркой для не постмодернистского искусства. Причём вешают её на что угодно. Почему предвыборная кампания Барака Обамы — это мета-, не пост-? По каким причинам «децентрализованное производство альтернативных видов энергии» считается мета-, если абсолютным и, кстати, централизованным лидером производства АВЭ является Китай? Почему (это уже к статье) сериал «Игра в кальмара» нужно назвать мета-, а не другим префиксом? Подобные вопросы всегда будут возникать к объектам искусства, опознанным как метамодернистские, ведь чтобы не показаться двойником, метамодернизму пришлось сильно загримировать предшественника.

Разумеется, метамодернизм допускает разные толкования. Но, говоря о том, что метамодернизм вещь пустотная и ответная, не стоит забывать ключевой принцип о движении между крайними точками, а колебание ≠ произвольность. Маятник колеблется относительно вертикали, его ведёт неумолимый закон. Маятник нельзя схватить в руки и касаться им любимых вещей как волшебной палочкой: «Это метамодернизм! И это метамодернизм!». Ничего не получится. Вы просто сломаете механизм.

Тем не менее, именно этим занимается статья в последней, литературной части.

Третий этаж (прикладной).

Первый метамодернистский жанр в литературе, по мнению западных теоретиков, — автофикшен. <…> Считается, что родоначальник жанра — Серж Дубровски с романом «Сын», написанным в 1977 году. На самом деле это Лимонов и его «Эдичка», написанный в 1976 м (да, издан он был позже, так что формально, конечно, Дубровски, но всё равно первые — мы).

Конечно, это не так.

«Эдичка» — это автобиографический текст с подточенными, но сохранившимися жанровыми границами, где автор всё ещё привычный рассказчик, а не путаник или стилист. Роман много чего измышляет «на грязной Бродвейской мостовой», но автофикшен не просто письмо, где факты кажутся вымышленными, а вымысел кажется реальным, но письмо, где вымысел больше не считается притворством, а факт — чем-то достоверным. Причём достигается это за счёт работы с Я рассказчика, за счёт колебания между речевыми и жанровыми установками: приближенный в исповеди, отдалённый в документалистике, скрытый в эссеистике, откровенный в поэзии, автофикшн стремится сделать реальность незначимой по отношению к искренности, чем и дать голос тем, кто не имеет ничего кроме слов. Но лирический герой Лимонова говорит не из жанрового колебания, а из постепенного нарастания чувств. Эдичка хочет выломаться из безвестности и нищеты, в финале провозглашая смерть с подвигом, то есть он устремлён к биографии. Автофикшн наоборот шёпот малых, подавленных, неинтересных, тех, кто не хочет в большую историю, а стремится разговорить себя. Статья отмечает, что «для художественного целого лимоновского “Эдички” безразлично, был ли у автора секс с негром», и это так, но именно этот довод важен против метамодернистского прочтения романа: то, с какой страстью и частотой задавали Лимонову столь сакраментальный вопрос, как раз и показывает, что для публики (в том числе интеллектуальной) «Эдичка» оставался автобиографической, а не автопрозаической вещью. Ведь в автобиографическом прочтении такой вопрос уместен, в самописьме — нет.

Продолжали развивать автофикшен в русской литературе те, кто вышел из лимоновской «шинели». Р. Сенчин, З. Прилепин, А. Рубанов, А. Козлова, И. Абузяров и др. Некоторое время их называли новыми реалистами. Но «новый реализм» — понятие скорее тусовочное. Не художественный метод. Художественным методом «новых реалистов» был автофикшен.

Как и в случае с Лимоновым, у Прилепина можно найти элементы автофикшна, но расчленять жанр не имеет смысла, так как Серж Дубровски собрал его из бывших в употреблении идей, которые по отдельности теряют автофикциональные свойства. Подобно тому как руки, ноги, туловище и голова — это ещё не человек, искренность, воспоминания, многожанровость и первое лицо, — это ещё не автофикшн. Его смысл в колебании Я, а в том же «Грехе», хотя героя и зовут Захаркой, создаётся однозначный миф.

Второе важное, что пришло в литературу с эпохой метамодерна, — ремифологизация, значительно более интенсивная, чем в эпоху модерна. Мы хотим знать, как на самом деле устроен мир, который долгое время видели с одного, рационального ракурса, хотим понять его целостность — и обращаемся к мифам.

<…>

Здесь невозможен разговор о современности без обращения к Богу.

Как будет осуществляться обращение к Богу внутри метамодернизма, если он толерантен к существованию многих истин? Каким образом истина христианства (спасение только и исключительно через Христа) должна смириться с другими истинами, не став при этом эстетическим или моральным довеском? Говоря о подлинном, метамодернизм обходит вопросы о его границах, заявляя, что можно быть верующим, а можно революционером, можно бунтовать или, наоборот, охранять, главное, не нарушать чужую искренность и сохранять свою. Это либо исключает из метамодернизма серьёзное трансцендентное устремление, либо так зачехляет его, что лучше уж остаться дома. В самом деле, каким образом кто-то в рамках метамодернизма решил возвращаться к Богу и мифу, то есть ко всему тому, что смеет пересекать намеченный предел, если в главном метамодернизм столь удобен и тёпл, что о нём хорошо написать в Твиттер?

В ответ статья возвеличивает русскую литературу. Но это порождает новый вопрос: если трактовать современную русскую литературу как исключительную и неподобную, в чём же смысл метамодернистского колебания? Зачем колебаться тому, кто и так превосходен? Разумеется, для того, чтобы научить другого назидательным истинам. Метамодернизм уже притягивал к себе авторитарных личностей с проповеднической жилкой — стоит вспомнить хотя бы Люка Тёрнера. Таково свойство малопрописанных концептов, искушающих славой первопроходца.

Причём статья опять утверждает литературное превосходство через отрицание сложности и неоднородности собеседника: Запад, по мнению статьи, вынес «Бога за скобки», а «мы сохранили изначальное миропонимание в фольклоре и волшебных сказках». Даже без разбора столь смелых обобщений достаточно открыть текст Э. Гиббонс «Современный автофикшен и аффект метамодерна», чтобы увидеть как разнообразно западное автописьмо и что его не получится перевесить вот таким вот литературным набором:

Так пишут Дмитрий Данилов и Алла Горбунова, Кирилл Рябов и Анна Долгарева. И, кстати, Ольга Токарчук, нобелевский лауреат. В жанровой прозе, например, Александр Пелевин. Олег Дивов на днях тоже попросился в метамодернисты.

Что же получается, так превосходим западную литературу, что в родной формат приходится включать получившую нобелевку леволиберальную польскую феминистку?

Так статья окончательно превращается в курьёз и начинает требовать совсем другого подхода.

СНОС.

— Сносить здесь всё надо. Да поскорее.

Е. Егоров, «Снос»

В силу того, что у метамодернизма отсутствуют собственные основания, то искусство, которое называют метамодернистским, может быть свободно поименовано любым другим образом. Что статья Анны Жучковой и показала: под метамодернизмом она понимает вещи, которые ей нравятся или близки. С тем же успехом это всё можно было назвать анна-модернизмом.

На 2024 год кажется, что метамодернизм — это одновременно поспешившая и опоздавшая идея, может быть, передышка, а может быть, пауза перед настоящими историческими событиями. Но раз метамодернизм выглядит несостоятельной арт-критической установкой, а потребность назвать и выразить современное искусство существует уже сейчас, что можно предложить на замену? Не как название или теорию, а как область, в которой литературе целесообразно продолжать поиски?

1. Традиционализм от бинарных оппозиций до генонизма. Что не означает возврата к старому (или вечному), но, скорее, попытку по-новому откалибровать пройденное, примерно то же, что предпринял метамодернизм по отношению к своему предшественнику. Обращение к романтизму для выработки нового национального канона, суровость традиционалистских интеллектуалов, переиздание модернизма, теология, что-то националистическое или имперское — великий возврат не удовлетворяет один скромный шажок назад. Для мифа нужно разбежаться и прыгнуть со скалы.

2. Продолжение постпостмодернизма в той или иной форме. Проект метамодернизма превзошёл остальные из-за активистского продвижения снизу. По мере истощения народной поддержки, метамодернизм возвращается в закуток, где гипер- космо- альт- нео- коллеги уже подготовили едкие шуточки. На смену может быть разработана новая концептуализация, но даже если она окажется основательнее и точнее, то всё ещё будет трудноотделима от постмодернизма. Не говоря уже о временности подобного решения.

3. Акселерационизм, качественная прогрессия капитализма, которая переосмыслит ближайшее будущее с технологических позиций. Это футурологическая, псевдосоциологическая, провидческая сфера, где человеческое воображение сращивается с творчеством нейросетей. Осторожный и левый, ускоренный и правый, аскелерационизм способен представить будущее искусства, в котором человек перестанет быть единственным возможным творцом.
4. Тёмные онтологии. Востребованное, будоражащее, пока ещё не представленное в современной отечественной словесности направление, считающее жизнь случайным капризом посреди безразличного космоса. В западной литературе тёмные онтологии рыщут в холодной нигилистической бездне, но в русской могут стать наивной попыткой осчастливить хаос, порадовать слизь, расправить перед концом тонкую складочку человечества — просто потому, что нельзя помирать неприбранным.

Новая концептуализация может прийти из областей известных или же малопочётных. Кого-то привлекут плоские онтологии с их бытийным равенством, кто-то, наоборот, воздвигнет иерархию. А может всех ещё раз удивит быт. Главное, чтобы поиск оставался ответственным, а собеседники не превращались в подчинённых.

Иначе диалог вновь станет своей противоположностью.