Лауреаты — тоже писатели
Журнал «Москва» напечатал победителей литинститутского конкурса исторического рассказа «Клио — тоже муза». Это стоит немного прокомментировать.
Первое место. Георгий Панкратов (1984), «Ресурсосбережение».
Приятно встретить рассказ, который по строчке из песни позволяет опознать эпоху и подверстать к ней недостающее. Но далее рассказ топчется на месте, превращая введение в преамбулу. Непонятный зажёв о стороже и неформалах перетекает в такое же посредственное развитие сюжета — ага, так перед нами гружёный мякиной рассказ, до того зашелушенный текст, что груда кожурок с успехом выдаёт себя за важное большое послание.
Оно доносится с помощью метафорического противопоставления Зинаиды (статики, почвы, цикличного) и Виктора (движения, капитала, нового). Неподвижная неспешная Зинаида в духе авангардных ничевоков выдерживает напор влюблённого Виктора, который в 1988 году грезит о прекрасном будущем. При встрече через три десятилетия поседевший и обедневший Виктор так и не решает открыться всё ещё безразличной Зинаиде. В свою очередь, Зинаида провела неспокойные годы в том стазисе, который издавна спасает русский народ от тлетворного влияния слаанешитов. Бродила по ВДНХ, выгуливала собак. Ничуть в своём выборе не разочаровалась. Такое вот ресурсосбережение.
Даже по выжимке понятно, что сюжет соответствует маленькой повести. Рассказ и так большой (24000), при этом стилистически бедный и потому дважды скучный. В силу отсутствия объёма из него выпирают ничем не прикрытые антитезы и параллели. Они кажутся глупыми, чрезмерными, вульгарно подкрашенными. Когда в 1988 году натыкаешься на перекличку Рональда-Дональда, то уже понимаешь, что ради чистоты подошв лучше замедлить шаг. Так и происходит: на примере журнала «Октябрь», которому переклеили обложку от «Нового мира», вводится могучий екклесиастов посыл: обложка у страны новая, содержание старое. Хорошая метафора работает на всех уровнях, поэтому уместно напомнить, что ананьевский «Октябрь» в 1980-х вообще-то был оголтело перестроечным, а позже даже проельцинским изданием.
Видеть в обыденности проявление бытия — чрезвычайно сложная наука, которую Панкратов решил подменить семинарскими фокусами. Любимое занятие всех литстудий — выискивать в беспомощном тексте перекрёстные ссылки, которые должны преобразить весь текст, хотя ещё никогда найденный в навозе жемчуг не делал его ракушкой. Проза Панкратова любит притворяться незаинтересованной, как бы специально простой, но её выдают неточности и ошибки:
Зинаида достала зеркальце, посмотрела, поправила короткую прическу.
В рассказе переизбыток явности, при этом он пытается работать на умолчаниях. Читатель должен был сам понять, причём тут осторожная Зинаида, павильон ВДНХ, предприимчивый Виктор, какое вообще ресурсосбережение… но объяснения превращают банальное противопоставление в совсем уж коррекционный урок. Когда неформалочка из введения переносится в финал, дабы властно окатить Зинаиду из лужи, связь помечается «красной шляпкой». Вдруг читатель не заметит и от него ускользнёт самое важное! Чего именно могли мы лишиться?
Ну как же.
Виктор крутился, стремился, Зинаида не крутилась, не стремилась, и вот они оба в исходной точке. Это ведь символизирует! Это же хорошо! Про Перестройку! Россию про!
Зато из рассказа понятно, что объяснённая аллюзия имеет примерно такую же меру таланта, как и напетая Рабиновичем ария.
Горел асфальт!
Оценка: 4 из 10.
Второе место. Дарья Абрамова (1990), «После войны».
Рассказ стоит похвалить за щадящий объём (14000), хотя ряды синонимов, к которым прибегает Абрамова, напрасно расширяют его. Уменьшившись и угоревавшись, рассказ бы выглядел лучше, а язык — чище.
Осиротевшая во время ВОВ юная Геся по комсомольскому призыву отправляется в Магадан. В путешествии она преодолевает травму, чтобы на новом месте начать жизнь заново.
Абрамова нашла для рассказа малоизвестный, но впечатляющий исторический эпизод: завоз женщин на сберёгшую мужчин Колыму. От этого парадокса можно было бы далеко оттолкнуться, но, как это часто бывает, сам автор не оценил силу собственного открытия.
Во-первых, в рассказе нет сложной исторической стилизации, когда долгий подбор источников оживляет то, о чём затратно снять фильм. Всё доступно, героиня находится по первому запросу. Эпоха кажется фольгированной, тонкой, ей обернули воздух. Нет ощущения проработки, затраченной энергии. Так делается за день.
Во-вторых, через личную душевную рану не показывается рана всего народа. Геся отчуждена от исторического контекста, остаётся по отношению к нему и другим девчатам психологической единицей. Что должно было сосредоточить на её внутреннем мире, но в рамках рассказа сделать это затруднительно. Поэтому Геся остаётся непрописанной. Она не отсылает ни к национальному, ни к моральному прецеденту. Она ни с кем, неполна и одна. Даже преображение героини уместилось в очень сжатый отрывочек:
Геся почти не вставала и впала в странное состояние — то ли сон, то ли обморок. Среди разговоров с соседних коек ей чудились голоса родных: матери, сестер. Она так соскучилась по ним. Мир вокруг Геси замер, сузился до ее измученного горем сознания. Но, вынырнув однажды из такого забытья, она почувствовала: что-то изменилось.
Оценивать здесь нечего, так как это обычная лабораторная работа. «Принесите к понедельнику». На таких текстах учатся писать, их показывают наставникам, после разбора удаляют с твердотельных носителей. В памяти остаётся лишь отчёркнутая красным строка.
Вот она, родненькая:
…серила спички на приартельном производстве.
В этой строке есть понимание, материал, умение уложиться в несколько слов. Очень глубоко продумано. Ну просто замечательно. Поэтому рассказ хоть и ученический, но со своим предназначением справившийся. Есть смысл писать дальше.
Оценка: 5 из 10 (никак).
Третье место. Ольга Харитонова (1988), «В море уходит горе».
Вновь большой рассказ (20000), на этот раз фантастический. Что странно. Да, история Отечества была тяжела, но мутантов с метровыми языками, вроде бы, изучают на курсе зарубежной истории.
В северных морях затонула российская подлодка. Единственный выживший тайно навещает родню, так как превратился в амфибию. Постепенно радость семьи переходит в оторопь: с мёртвым было бы понятнее, с мёртвым было бы проще. На уровне метафоры человек-амфибия заменяет человека с ПТСР. Близкие рады, что человек вернулся с «войны», но понимают, что в действительности он остался на ней.
Харитонова придумала интересное фантастическое допущение, при этом сделала с ним всё самое простое и очевидное. Быстро складывается ощущение, что кроме фантдопа в рассказе-то ничего и нет, текст не знает, чем себя занять. Он отчаянно пытается дотянуть до финала, но лишь сильнее растягивает вымысел, который не в силах прикрыть то, что в народе зовётся «фигой». Если бы Харитонова напрямую озвучила своё неприятие военного мифа, рассказ получился бы куда лучше. Но она прячет антивоенный посыл за сентиментальной риторикой: государство начинает выдавать деньги за погибших мужчин, и, чтобы не оставить жену без денег, амфибия возвращается на подлодку вместе с мотком бельевой верёвки. Так Андрея найдут и тоже заплатят жене.
Это классный сюжетный ход, но он не срабатывает из-за притворства, с которым написан текст. Вместо фиги должен был быть удар, резкое радикальное высказывание, благо было о чём. Речь ведь о «Курске», о молодом Путине, на которого ещё мог негодовать зал. Но Харитонова моросит, не называет вещи своими именами, и текст, который мог бы быть печален и яростен, становится неприятен, если не сказать — подловат. Не хочется видеть, как через экивоки пристраивают предельное послание Колесникова с его «Отчаиваться не надо». В рассказе неправильно подобран тон, из-за чего сильное допущение и сильный же сюжетный поворот тянут его на дно.
Вдобавок всё утяжелено красивостями. Вот так говорится про окна пустующих квартир:
Черные заплаты деревянных щитов прикрывали нежилые бельма.
Или вот. Отличное сравнение, но совершенно не подходящее к трагической истории о политике и погибших моряках:
На поселок шла гроза. Где-то вдалеке тянулся, редко повторяясь, громовой раскат. Звук вдали напоминал тот, что возникает при варке яиц, когда они мелко скачут в кипящей воде по дну кастрюли.
Интересно придумано, неверно прочувствовано, неправильно сделано — так можно было бы сказать об этом рассказе.
Оценка: 5 из 10.
К некоторым выводам.
Тексты победителей оказались построены вокруг исторической травмы. В её эпицентр помещён маленький человек, который вырабатывает стратегию поведения по отношению к ненастью. У Панкратова это ресурсосберегающий режим, у Абрамовой волевое преодоление, у Харитоновой волевой повтор. Во всех случаях герои оказываются пристёгнуты к историческому событию. Его не звали, на него не работали, с ним столкнулись и попытались выжить. Человек в такой оптике просто придаток происходящего, жалобная помеха. Но и будь проза победителей о том, как историческое событие возвышает героя, это бы не привело к взаимодействию между Клио и смертными. Их не рассматривают даже как малых субъектов, ответственных и влияющих, имеющих вес и судьбу. Во всех случаях наблюдается расхождение между сюжетом условно историческим (зависимость от развития внешних событий) и драматическим (зависимость от развития событий внутренних). Нет ощущения, что герои являются участниками большой истории, через них не получается увидеть всю её глубину. Все сами по себе, все разотождествлены. Только Абрамова попыталась сшить историю и человека, но в силу слабого навыка у неё даже кадавр не получился.
Как можно исправить ситуацию?
С учётом вечного российского интереса к маленькому человеку, можно было бы охудожить такое направление как микроистория. По замечанию её создателя, великого Карло Гинзбурга: «история начинается с реконструкции индивидуальных случаев на основе следов в источниках». Это частные стратегии поведения в условиях неочевидной исторической значимости: самые большие последствия могут вытекать из самых простых вещей. Смотришь как закисает сыр, а потом попадаешь в книги — вот о чём могла быть такая проза. В ней совместилось бы историческое и драматическое, личное и общее, повседневное и необыкновенное.
Судя по всему, это и есть тот запрос, который ищут премии и на который пока не могут ответить писатели.