Великое писательское побоище

Есть хорошее замечание, что философия может прочитываться как детектив, где преступник — истина. История в таком случае может рассматриваться как детектив, где преступник меняется в зависимости от прочтения. Ведь в этой области знания тоже написаны настоящие художественные произведения.

Речь о так называемой микроистории. Один из её первооткрывателей, Карло Гинзбург, будучи выходцем из семьи одесских эмигрантов, испытал мощнейшее воздействие классической русской словесности. Микроистория изучает казусы маленьких людей в локальных сообществах, сами механизмы отличия и единства. «Микро» здесь не объект, а метод, и не столько индукция, сколько сомнение в общем: при изменении масштаба рассмотрения исторического источника меняется и проблематика, которую из него можно вывести. Микроистория — это чтение источников без диктата макроподходов, большой событийной или политической истории.

В общем, без Гоголя здесь точно не обошлось.

Микроисторические исследования написаны доступно, с ярко выделенной фабулой, чуть ли не романной повествовательностью, драмой, персонажами, обязательной интригой. В них особенно сильна метафорика и речевые стратегии. «Ночью кошачий крик можно принять за человечий, словно он вырвался из самого нутра, из глубины нашей животной натуры», — писал историк Роберт Дарнтон. Возможно, из историков потому получаются писатели лучше, чем из филологов, что историка учат, как правильно разговорить источник: охарактеризовать, опровергнуть, дополнить — по сути, создать литературного персонажа с собственной мотивацией и сюжетной аркой.

При этом микроистория не оправдала возложенных на неё в 1980-х ожиданий. При всём внимании к частному и незаметному, она так и не выработала свои собственные понятийные обобщения, которые были бы независимы от макрообобщений. Микроистория имеет смысл лишь в соотнесённости с большими объяснениями (классовыми, национальными, даже ментальными), но ведь именно их недостаточность и дала толчок этому антифункционалистскому направлению. На популярном уровне микроистория смешалась с историей быта и превратилась во все эти ужасные книжки, где к истории кари подвёрстывается история расы. Индустрия нон-фика — такой же мрачный порок как порнография, бесстыдное пожирание вспоротого, раскрытого знания без какого-либо насыщения.

К счастью, речь пойдёт о совсем других книгах.

Карло Гинзбург, «Сыр и черви. Картина мира одного мельника, жившего в XVI в.». Самая известная микроисторическая работа. В глухом углу Италии некий Меноккио выдвинул свою оригинальную космогонию: по его мнению, в начале времён первоэлементы сбились «в один комок, как сыр в молоке, и в нём возникли черви, и эти черви были ангелы. Среди ангелов был также Бог, возникший вместе с ними из того же комка». Вольнодумство не нашло понимания у инквизиции, отчёты которой позволили Гинзбургу досконально восстановить неожиданную картину мира простолюдина раннего Нового времени. Особенно интересно как историк распутывает круг чтения мельника, куда одновременно входили «Декамерон» и, вероятно, Коран.

Натали Земон Дэвис, «Возвращение Мартена Герра». Молодому Мартену Герру прискучивает крестьянская жизнь у подножия Пиренеев, и он, покинув жену с ребёнком, отправляется на поиски приключений. Почти через десять лет странник возвращается домой. Жизнь постепенно входит в свою колею, но, кажется, Мартен Герр не тот, за кого себя выдаёт. Самозванцу практически удаётся обмануть следствие, когда объявляется настоящий Мартен Герр. Он был на войне и успел потерять там ногу. Если работа Гинзбурга показывала оригинальную крестьянскую картину мира, Дэвис показала типичность условий, в которых та составлялась — индивидуальность всё ещё принадлежит общине, погребена в социальном и патриархальном, из-за чего окружающим не просто трудно установить кто есть настоящий Мартен Герр, но в этом вообще нет особой нужды. Мартена Герра может сыграть любой проходимец.

Джованни Леви, «Нематериальное наследие. Карьера одного пьемонтского экзорциста XVII века». Ещё один отец-основатель микроистории и ещё одна книга о столкновении народных и институциональных верований. Пьемонт, власти задерживают священника, самовольно занимавшегося изгнанием бесов. В день Джован Баттиста Кьеза мог проводить до восемнадцати обрядов экзорцизма. И хотя в округе начинают собираться возбуждённые калеки и нищие, за арестом не последовало никаких долгоиграющих событий. В отличие от Меннокио, пьемонтского священника не казнили, а куда-то затеряли. Арест сельского экзорциста послужил поводом напомнить, что объясняющие структуралистские модели сильно упрощают разнообразие человеческого поведения. Пусть дело экзорцизма и передавалось в семье Кьеза по наследству, совсем как тачание сапогов, но получение этого нематериального наследия во многом зависело от сущих случайностей. По словам самого Леви, он надеялся показать «сколь много случается важного в тот момент, когда кажется, будто ничего не происходит».

Роберт Дарнтон, «Великое кошачье побоище и другие эпизоды из истории французской культуры». В знаменитой статье рассказывается, как в 1730-х парижские ученики-печатники перебили хозяйских котов. Это чрезвычайно умный карнавальный погром социальной истории и марксизма в частности — Дарнтон помещает своих героев не в большой социальный контекст (классовый, революционный, капиталистический), а в сложнейшую культурную коммуникацию, в то, как изменяется реальность в зависимости от переданного в ней сообщения. Разбирая то, почему ученики казнили кошек, историк показывает, что, помимо очевидного социального недовольства, это была изощрённая культурная провокация, иносказательно указывающая на ведьмовство хозяйки и её интрижку с духовником. В этом суть микроистории: она способна увидеть прорехи больших макрообобщений и даже переиначить их. Так, печатники уничтожали кошек ради символического уничтожения своих хозяев, но по отношению к кошкам сами становились ненавидимыми ими буржуа.

Отступая в сторону: игроманы вспомнят, что в «Assassin's Creed Unity» в Париже того же самого века можно наткнуться на лодку, полную кошек. На носу лежат два мёртвых тела, по-видимому печатников, издевавшихся над животными. Именно так работает культура, создавая на большой протяжённости сети смысла. Возрождение русской литературы наступит не тогда, когда будет создан правильный институт или написан великий роман, а когда созреет поле смысла, пригодного для концептуализации. Прежде всего необходимо наработать материал, который был бы сжат. Например, в компьютерной игре, где нужно обезвредить уже зарядившего наган Андрея Разметнова.

Эммануэль Ле Руа Ладюри, «Монтайю, окситанская деревня (1294–1324)». Один из главных исторических трудов ХХ века показывает жизнь горного селения в Аквитании перед тем, как на него по подозрению в катарстве обрушилась инквизиция. Это буквально поколенческий роман, где люди развитого Средневековья на протяжении трёх десятков лет любят друг друга, путешествуют по округе, женятся, болеют, веселятся, плетут интриги, ищут вшей и размышляют за этим делом о Боге. Вопреки представлению о всём Средневековье как о мире жуткого телесного контроля, затерянная деревушка показывает совсем иные формы социальности: горные пастухи балдеют как настоящие хиппи, женщины и священники довольствуются свободной любовью, никто не спешит трудиться в поле или за ремеслом, только и приискивая момента, чтобы предаться вольнодумным речам. Под конец чтения наворачиваются слёзы — из двухсот пятидесяти жителей Монтайю инквизиция отправит на костёр только пятерых, но совсем скоро этот неспешный затерянный мир уничтожит Великая Чума. Мы не знаем, что будет с десятками героев, с такой любовью прорисованных Ле Руа Ладюри, но знаем печальную демографическую статистику — к концу века в Монтайю будет ютиться примерно сто жителей. Это уже не тот малозаботный край, где на горном лугу можно было искать друг у друга вошек и строить еретические теории. Европа стала совсем другой — более собранной, зарегулированной, работящей.

Что микроисторические исследования могут дать писателям, помимо того, что сами эти работы читаются как захватывающие романы?

Прежде всего микроистория способна научить занятной методологии. Современная русская литература в разных формах и жанрах испытывает интерес к судьбе малых людей на фоне большой исторической длительности. Но вместо выявления какой-либо связанности и неочевидных закономерностей, такая проза занимается оправданием внешнего, зачастую идеологического нарратива. Она так расставляет персонажей внутри сюжетной рамки, что роман выглядит как уже заранее написанная картина. «Зулейха открывает глаза» — пример вульгарной микроисторической литературы, где описываемая в экстремально сжатых условиях популяция занимается оправданием макроповествования.

Напротив, микроисторическая литература не знает о том полотне, которое собирается написать. Оно возникает само, в ходе расстановки событий и взаимодействующих с ними лиц. Историки не подозревали о том, что расскажут умучиваемые печатниками коты и почему Меноккио, сперва отпущенный инквизицией, решил вновь вернуться к сырной проповеди. Только опросив круг источников, был получен ответ, уместность которого можно подвергнуть сомнению на основании тех же самых свидетелей. Это как читать роман, мотивация героев которого способна каждый раз иначе его объяснять — порой даже в рамках иной модели. История целого в подробностях — вот что было бы неплохо взять на вооружение автофикционально-историческим способам письма, которые даже в своём пределе всё ещё рассматривают социальное в качестве объекта, свойства которого должен разложить авторский взгляд. А ведь это смотрится устарело даже по меркам 1980-х.

Как подытожил всё прекрасный Джованни Леви:

Микроистория означает не разглядывание мелочей, а рассмотрение в подробностях.