«Маски», Роман Михайлов

Район делился на две части: северную и южную. Посередине проходил «экватор» — такая улочка, начинающаяся за гаражами и уходящая в лес. В южной части было больше всяких стремных мест, согнутых фонарей, разбитых телефонных будок, а в северной части было самое большое и таинственное — железная дорога. Валерик принадлежал северной группировке и гордился тем, что в его местах ходят поезда. Когда ему становилось плохо, он ложился около распахнутого окна, слушал звуки дрожащих рельсов, мысленно и чувственно садился на поезд, и уезжал на нем. А плохо ему становилось довольно часто, раз в пару недель. Бывало, ходил-ходил, смотрел-смотрел, как вдруг с головой что-то приключалось, и жизнь вокруг начинала падать, прямо в голову, прямо в этот невыносимый звон.

Отец Валерика работал как раз на железной дороге, ходил в оранжевой куртке, стучал железкой по рельсам, строго рассуждал о поездах. В выходные отец заявлялся с друзьями, допивал добытые снадобья, а затем разносил руками и головой всех друзей и всю мебель. В выходные Валерик просто закрывал дверь в свою комнату. Дверь была крепкой, поэтому, сколько бы отец ни ломился, ничего у него не получалось. Валерик даже научился игнорировать его шумы. Ну, ломится кто-то там в дверь, ну ревет, ну бросается чем-то, ну и что. Вчера же то же самое было, покричал, да уснул. На утро все нормально: трезвый, работящий, молчаливый, справедливый.

После окончания школы Валерик попробовал устроиться работать на железную дорогу, но ничего не получилось, даже отец не смог помочь. Осталось шататься по району, общаться с пацанами, мечтать о больших делах. Там были определенные правила жизни. Если идешь по Северу и встречаешь кого-нибудь не из своих, то надо подойти и выяснить, откуда и зачем, а если тот не смог конкретно ответить, надо подгрузить на бабки, припугнуть. Затем о произошедшем надо рассказать всем пацанам, в красках, эмоциях, и пересказать еще несколько раз, под их поддерживающие возгласы и кивания. Другой вариант активности — это в наглую пройти прогуляться по Югу, по гаражам, а на предъявы тамошних резко ответить, забить стрелку, подвалить туда с пацанами и разобраться. Но это — не большие дела. Большие дела в понимании всех местных состояли в настоящих разборках, в общении с серьезными людьми. Все они прекрасно понимали, что северная и южная группировки — это не серьезно, это просто так, игра в войнушку, а дела делаются в баре у дороги и в городе.

Серьезные приезжали в бар на черных машинах, рассаживались за столы и молча созерцали ночные темы. Дворовые пацаны боялись заходить в этот бар. Ну, во-первых, ни у кого не было толком денег, чтобы прийти и себе заказать выпивку. Во-вторых, вида пацаны придерживались пацанского: протертых кожанок и спортивных штанов, а появление в таком виде перед серьезными — это явная заявка, которая может закончиться непонятно чем. У серьезных — стволы, связи, ходки, авторитет, а у дворовых — лишь понты. Таков быт, такова иерархия.

Жизнь Валерика изменилась в одно утро. Отец суетился на кухне, готовился отправиться на работу, во вторую смену. Раздался звонок. Валерик открыл дверь и дернулся от удивления.

— Отец дома?

— Да.

Это был Кошмар. Один из самых уважаемых серьезных людей района. О нем ходили легенды. Дворовые рассказывали, как он в одиночку расстрелял целую стаю бойцов на далекой разборке, как жестко себя вел на сходках, как четко умел обозначать взгляды правильных людей.

Кошмар прошел на кухню, сел за стол. Они с отцом закрыли дверь, принялись что-то неслышно раскладывать. Валерик увидел в своем окне черную машину, схватился за голову от удивления. «Опа-опа, какие дела начинаются. А дела начинаются явно, папа общается с важными людьми. Нет, папа не из серьезных, он работяга, но связи есть, и это дает предвкушение. Да ладно, дела, можно даже и без дел, можно просто вечером рассказать, кто сегодня в гости заезжал, и уже неплохо. Не поверят ведь! Не поверят, суки.» Валерик засуетился, подскочил к кухонной двери, прислонился ухом, пытаясь расслышать происходящее.

Говорил в основном отец. Рассказывал про работу, про железную дорогу, про быт. Кошмар молча выслушивал, изредка вставляя поддерживающие фразы.

— Человеком ты вырос серьезным, Витя, не знаю, кем работаешь, но по тачке вижу, что крепко живешь. Бизнес делаешь?

— Типа того.

— Глянь моего сынка. Валерик, иди сюда, — отец закричал.

У Валерика застучало сердце. Он выдержал паузу, чтобы не дать знать, что он стоит за дверью, затем вошел, растерянно взглянул на отца.

— Вот, хороший, трудолюбивый. Не получилось на железку устроить. Может, у тебя в бизнесе работа найдется? Я же бате твоему когда-то работку подогнал. Вот, и ты приглядись, Витя. Зовут его Валера. Ну, что смотришь так испуганно. Это Витя, знакомься, сын моего старого покойного друга.

От взгляда Кошмара Валерик побледнел.

— Животных любишь? — строго спросил Кошмар.

Валерик покивал.

— Ну и сладко. Найдем работу. Долги надо возвращать. Кто долги не возвращает, тот плохо кончает, верно?

Валерик покивал еще раз.

— Работа не пыльная, простая. Приходи вечером в бар. Знаешь где это? Ну и отлично.

Отец поблагодарил, распрощался.

— Ну вот, слушайся его. Не знаю, что у него за бизнес, но человеком поможет стать. А то ты по дворам все штаны протер. Шпаной стал. Работать будешь, на жизнь зарабатывать.

Как и предполагал Валерик, никто из дворовых не поверил в его рассказ.

— Ага, вечером в баре сходняк Кошмара с Валериком. Кошмар растолкует, что не может без Валерика дела делать, что нужна поддержка типа. Без твоей поддержки, растеряю авторитет, Валерик.

Валерик убедил дворовых сходить с ним до бара, посмотреть, как он туда зайдет, а если кто рискнет, то и заглянуть внутрь, утвердиться. Он помыл голову и мокрые волосы зачесал назад, солидно, надел кожанку, покрасовался перед зеркалом. Жизнь меняется. Нормально. Четко.

На часах было семь вечера, когда это началось.

— Нет, нет, нет, только не сейчас. Только не сейчас, пожалуйста.

Это был уже многолетний опыт. Если пространство становится шероховатым и слегка теряется боковое зрение, это значит, что через несколько минут наступит настоящий ад в голове, придется накидать в себя обезболивающих колес и спрятаться от жизни в слушание поездов. Ведра, баночки, оконные рамы, ложки, вилки — все расплавится в бытовой сплав, в глазах, в уме.

Когда дворовые пришли за Валериком, чтобы проводить в бар, он не смог даже открыть дверь. Послышался хохот за дверью. Этот хохот слился с шумами железной дороги, протянулся до бесконечности. Будто он случился не в то мгновение, а был всегда, и будет дальше.

Когда была жива бабушка по отцу, они жили все вместе. Бабушка знала болезнь Валерика, говорила, что у нее то же самое, но она умеет с этим справляться. Действительно, травы-отвары, которые она заваривала, убирали из глаз темные пятна, а из ушей шумы.

— Мы с тобой, Валерик, одинаковые по устройству, — так говорила.

Бабушка объясняла, что если не снимать шумы и пятна, можно провалиться в бочку, из которой будет видно черное небо со злыми птицами, птицы будут подлетать и клевать мозг. Бабушка рассказывала истории из детства, что когда-то пыталась выкарабкаться из бочки, но стенки там скользкие, а птицы глазастые. Валерик слушал эти истории внимательно, понимая, что у него своя бочка, только не бочка, а железная дорога, а вот встречи с птицами боялся, ему казалось, что он каждый раз не доезжает до мест их обитания, а однажды может доехать и окунуться.

— Если когда долетит до тебя, хватай птицу за нос, окунай в воду. Она захлебнется.

Об этих делах Валерик ни с кем кроме бабушки не решался поговорить. Показалось бы странным, смешным, сумасшедшим. Дело ведь необычное — бабушка готовит к встрече со страшной птицей во внутренней бочке. А бабушка во время этих разговоров становилась необычайно серьезной, проговаривала слова слышным шепотом, строго стуча пальцем по столу. Так-так-так. Запомни, что будет, если провалишься в бочку ранней весной, что будет, если за окном пойдет дождь — ложись на левый бок, прижимайся головой к полу, слушай шаги себя прошлого. Насколько понималось из рассказов и наставлений, эти все знания бабушка нигде не прочитала и ни от кого не услышала, а вывела своей долгой сложной жизнью, год за годом купаясь в бочках и сражаясь с птицами.

Наутро Валерик разбил свое изображение в зеркале, от обиды, от злости, от несправедливости. Он зажал голову и прошипел внутрь себя «сука, просил же, только не в этот вечер». Выходить во двор и выслушивать насмешки не хотелось. Так и просидел день, глядя в разбитое зеркало, кривляясь, общаясь с собой, зачесывая волосы снова и снова.

Когда стемнело, Валерик набрался уверенности и вышел за дверь. Дворовые попытались ему съязвить, но он не обратил внимания. Направился в бар, мимо Севера и Юга, решительно, безусловно.

Бар. Это было место особое. Точка сборки агрессивного сознания, молчаливых крепких людей в темных одеждах, смешливых пропитых женщин, заезжих путников, криминальных паломников, брутальных философов. Во время сходок казалось, что можно зажечь спичку в воздухе, и все всполохнет, от напряжения, от жесткости самой жизни. Бар. Сексуальная жизнь была примитивна, неинтересна. Женщины известны и просты. И внутренняя жесткость сохранялась ради не их внимания, а ради внимания звезд, показываемых на черном потолке зеркальным вращающимся шариком. Убивали там часто. Трупы обычно оттаскивались к южным гаражам или к дальнему кладбищу. Убивали за непонимание или отсутствие силы.

О природе происходящего никто толком не задумывался. Было ясно, что происходит это повсюду, а в баре это происходящее лишь воплощается в особой плотности. Ненависть и строгость есть везде, но в баре они материальны, видны в воздухе. Можно на час заглянуть, выхватить опыт, вернуться в уютное жилище с новым пониманием. Мрак, мрак, можно заглянуть, строго, закатать по колено спортивную штанину, набрать в шприц из воздуха черных звездочек, вколоть в ногу, раствориться, покрыть собой легкую музыку, приятно.

Такие места образуются как сгустки окрестных чувств.

И в этот бар шел Валерик. По лунной холодной жизни, по общему ожиданию. Причесанный назад, кожаный, спортивный, правильный, устремленный. Мужчине надо проходить инициацию мраком, иначе силы не появится, иначе мужское не пробудится.

В тот вечер в баре было малолюдно. Несколько молчаливых крепких типов по углам, в своих мыслях. Когда зашел Валерик, его, казалось, никто не заметил. Он решительно подошел к барменше.

— Кошмар здесь?

— Нет, — ответила она, даже не посмотрев на Валерика.

Валерик набрался смелости, подошел к одному из молчаливых.

— Кошмар сегодня будет?

В ответ услышал тишину и взгляд. «Надо сваливать, пока не мочканули» — пронеслось в уме.

— А ты кто? — раздалось из другого угла.

Спрашивал лысый, с перешитым неприятным лицом.

— Валерик.

— А зачем тебе Кошмар?

— Он сам позвал, хотел на работу взять. Он друг моего отца.

Внутри отлегло. Показалось, что тему удалось безопасно обозначить.

— Тогда садись. Жди.

Перешитый жестко взглянул. Валерик послушно сел рядом.

— Вот, что я тебе расскажу, Валерик. Слушай внимательно. Ты — человек юный, не обремененный опытом и лишним умом. Скажешь потом, что думаешь. У всех нас, людей, разные работы. Вот моя работа связана с кладбищем. Так вышло. И важно не то, какая работа, а то, как тщательно и умело ты ее делаешь. И не только моя работа связана с кладбищем, но и многих моих друзей. И вот, неделю назад мы сидели здесь, на этом самом месте. Я сидел, где сижу и сейчас, а на твоем месте сидел мой друг. Он пришел весь в чувствах, весь в беспокойстве. Что случилось? А вот. Рассказал он, что только что приехал с кладбища. Видел там черта. Черт вышел из кустов, напугал. Мы все эту шутку поддержали, посочувствовали корешу. А на следующий день пришел другой, и рассказал то же самое. В темноте, в одиночестве, в ночном кладбище. Страшный, с уродливым лицом человека-животного, ходит и поедает трупаки. Такая вот история. Веришь такому?

— Не очень, — ответил Валерик.

— Вот и я не верил. А вчера довелось мне туда съездить. Я не из пугливых. Но в такой жести не понимаешь, как двигаться. Лицо у него сползшее, нос длинный животный, рот улыбающийся, уши как у зверька, тело человека. Тихо передвигается, из кустов в кусты, ждет, когда трупак оставят, подсекает, набрасывается, съедает. Я стреманулся, даже ствол уронил, а когда поднял, начал по кустам стрелять, он уже скрылся. Знаешь, я многое понял вчера. Не так мы живем. Дело не в общей ненависти, не, а в отношении к реальному. Посмотри, какие звездочки на потолке. А представь, что тебя пристрелили на разборке. Не, это не страшно. Страшно то, что твой трупак привезут, а этот тип придет и тебя сожрет, и будешь смотреть в него мертвыми глазами, а ничего сказать не сможешь. Вот, вот где самая жесть.

Кошмар зашел в бар, кивнул перешитому.

— Я же тебе говорил вчера прийти, — строго сказал Валерику.

— Не смог, сильно извиняюсь. Такое больше не повторится.

— Я не знаю, Кошмар, — душевно начал перешитый, — мне хочется превратиться в космическую пыль, разлететься среди этих звезд.

— Не туда начал ты думать. Не волнуйся, если что, тебя люди в плотный гроб упакуют, зароют поглубже, никто не сможет достать.

— И охрану поставьте около могилы, чтобы сорок дней кто-нибудь сторожил. Сорок дней душа с телом имеет связь, и если кто трупак сгрызет, он может и до души догрызть.

— Это уже не обещаю. Ты — человек уважаемый, но сорок дней людей напрягать из-за твоих страхов нельзя, сам рассуди. Или проплачивай им работу заранее, тогда все четко.

— А проплачу. Тема важная. Беда в том, что и не мочкануть его. Страшен сам факт существования таких существ. Одного застрелишь, другой придет. Ты же не знаешь, сколько их живет.

Спокойная темная природа около бара. Деревья, площадки, тусклые огни в далеких домах. Без разнообразия. Кошмар и Валерик вышли из бара, оглянулись в сторону перешитого.

— Бандит — человек чувствительный, его смущает все непонятное, — Кошмар улыбнулся. — А я не люблю истерики и излишнюю суетливость. Садись в тачилу. У меня нормальная тачила, качественная, черная.

Они поехали по дорогам района. Валерик внимательно смотрел в окно, желая выцепить там хоть кого-нибудь из знакомых, чтобы те увидели его положение. Положение серьезное, общение серьезное.

— Отец попросил взять тебя на работу. Работа у меня сложная и брать на такую работу сына хорошего человека — это не то, что ему помочь, а наоборот. Поэтому будешь спокойное делать. Любишь животных?

— Ну, так. Как все.

Только Кошмар приоткрыл дверь своей квартиры, к нему подбежала с радостным лаем маленькая собачка, стала ласкаться, прыгать.

— Вот, мой друг, будешь ухаживать за ним. Дам тебе ключи от хаты. Выгуливать, кормить. Такая работа. И тачку мою мыть. В общем, все. Платить буду нормально, как на хорошей работе. Приходишь каждое утро, каждый вечер, выгуливаешь собачку, покупаешь ему мясо на рынке, кормишь. Когда приходишь, сначала звонишь в дверь. Если не открываю минуту, открываешь своим ключом. Все понятно?

На следующий день Валерик рассказал дворовым все, кроме содержания своей работы. Сказал, что работа связана с опасным, и что рассказывать о ней запретили. Никто не поверил услышанному. Но Валерик рассказал все в деталях и слишком правдоподобно, поэтому с учетом головных приступов Валерика, посчитали, что его люто приглючило.

— Тебе надо инвалидность получить. Бабло просто так будут давать по жизни. Ты же инвалид на голову, реально. Какие черти на кладбище? На кой ты нужен Кошмару на разборках?

Человеческое скрыто за окнами, за плотными шторами. Можно идти мимо дома, вглядываться в окна. Ничего не увидишь, так специально окна и сделаны, чтобы с внешней стороны ничего не видеть. А внутри там невообразимое. В одной квартире страшный бред лежащего в кровати деда, в другой семейная драма, в третьей неизвестные сексуальные игры, — и все это по соседству, близко, но независимо, разделено стенами. И за каждым окном свои мечты. Мечты по квартирам распределяются хаотично: кто-то мечтает об урожае на огороде, кто-то о влиянии на криминальных склонах.

Так бы и шло, если бы однажды Кошмар не подвез вечером до дома Валерика. Дворовые увидели, из чьей машины вылез Валерик, сползли по стенкам от удивления. Вот такой расклад. Валерик, естественно, тоже заметил, что его заметили, но виду не подал, приятельски махнул Кошмару на прощание и заскочил к себе в подъезд.

— А ты был на серьезных стрелках? — спросили на следующее утро.

— Был, но не участвовал. Чисто в тачке отсиделся, когда жарили. Выезжать приходится немало. Но обычно — так, мелочь, выйдешь со стволом, посмотришь, на тебя посмотрят, кто-нибудь договорится, и все.

— А покажи ствол.

— Я сдаю его, когда возвращаемся. Мне чисто для дела выдают.

В дворовых была зависть. Внешне Валерик от них ничем не отличался, но ему по какому-то странному стечению повезло, — он пробился, укрепился. Вести о его новом положении быстро разлетелись по всему району, что дало ему возможность ходить где угодно без обретения проблем, даже около южных гаражей. И Валерик этим положением вполне наслаждался, прогуливался, ловил взгляды и уважение. А работа оказалась и впрямь несложной. Он приходил дважды в день, выгуливал собачку, кормил ее, иногда ждал, когда вернется Кошмар, мыл его машину, получая за это нормальную зарплату.

В уме Валерика рассказы о кладбищенских чертях соединились с рассказами бабушки о страшных птицах. Видимо, это нечто внутреннее, что порой становится внешним. А все его ужасы лежат в далеких местах железной дороги, там, куда направляются внутренние поезда во время приступов.

Квартира Кошмара содержала самое необходимое: шкаф с кожанками, место с оружием, телевизор, кровать, несколько книг о природе и собаках. Природа и собаки — самое светлое и спокойное, что было в жизни Кошмара. Раньше, когда дел складывалось не так много, он любил выезжать со своей собачкой в глухие места, играть с ней, ходить на четвереньках, лаять, изображая большого пса. Кошмару казалось, что человек недостоин природы и собак, человек слишком лжив, труслив, нелеп; природа глобальна, огромна, спокойна, а человек мелок и суетлив. Кладбищенские рассказы друзей и перешитого Кошмар воспринял с радостью. Конечно, в услышанное не поверилось, но при этом, таки подбодрила далекая возможность быть съеденным кем-то природным и неизвестным. «Пусть жрет вместе с душой» — пронеслось внутри Кошмара.

А жизнь вокруг тянулась по-старому. Северные играли в войнушку с южными, в баре собирались и разбирались друг с другом серьезные, отец добросовестно работал, а по выходным бухал. Казалось, что так жизнь и зафиксировалась. Все настроения понятны, все действия понятны, все конфликты понятны. Но в один вечер, сразу после того, как Валерик вернулся с собачкой в квартиру, раздался звонок в дверь. Кошмар никогда не звонил, он заходил, открывая дверь своим ключом. Валерик нерешительно подошел к двери. Это был перешитый, испуганный, в слезах. Он молча отодвинул Валерика, прошел на кухню, налил себе воды.

— Нет больше Кошмара, — у него проступили слезы. — Нет нашего Кошмара.

— Как нет? А где он?

— Мочканули. Суки. Их много оказалось. Я его на руках держал, когда он умирал. Он все шептал что-то. Думал, кому он это говорит: об озерах, полях, играх. А потом понял, что своей псине. Вот этой, — перешитый кивнул в сторону собачки. — Он конечно, странный был, но уважаемый. Ты его псину к себе забери. Или нет. Живи тут пока. Это его хата была, он тебя сюда привел, не мне тебя уводить. Заботься о псине, живи тут, бабла подбросим. Мы его схороним в крепком гробу, чтобы ни одна сука не достала. А ты води к нему на могилку песика, пусть дальше общаются.

Дворовым Валерик рассказал про участь Кошмара и добавил, что братва порешила отдать ему хату, за что выхватил еще большее уважение. Дворовые просили Валерика поговорить с братвой о них, порекомендовать, но Валерик в ответ смеялся, обозначая, что у серьезных людей серьезные интересы.

Теперь Валерик прогуливался с собачкой не только по местным лескам, но и по кладбищу. Они ритуально доходили до яркой, осыпанной венками, могилы Кошмара. Собачка там каждый раз скулила, общалась со своим умершим хозяином.

Помимо шатания по двору и прогулок с собачкой, Валерик начал рисовать. Взял толстую клетчатую тетрадку, цветные карандаши и фломастеры, нарисовал картинку: Север, Юг, свой дом, железную дорогу. Затем еще одну. Вскоре изрисовал десяток страниц. Рисовал то, что видел и чувствовал во время приступов. На каждой картинке была железная дорога — его внутренняя железная дорога, ведущая невесть куда. Поначалу он боялся дорисовывать далекие места, но один раз решился, нарисовал там бочки и зловещих птиц над ними. Так и пошло. Он заполнял птицами, бочками, шпалами страницу за страницей, доставая и приукрашивая подробности из памяти и бабушкиных рассказов. Люди едут на поездах в далекие места, залезают там в бочки, укрываются от клюющих их в голову птиц. Некоторые хватают птиц за клювы, окунают в воду. Птиц Валерик изобразил четко и ужасно, с длинными носами, зловещими глазами. Валерик показал собачке нарисованное, та прижалась к стене и заскулила, словно узнала знакомых.

— Что, знаешь их, да? Мне бабка рассказывала. Страшные, да?

И вот, скрытое человеческое. По улице может идти терто-тупой подросток, с взглядом, лишенным ума, быковатый, примитивный, нести в кармане свернутую тетрадку. А в тетрадке — схемы его внутренних путешествий, существа, анатомия, география, рассуждения об ангельских и демонических мирах, и все это — не переписанное из умных книг, а свое, прочувствованное, пропущенное через телесную боль. Таких можно встретить на закате. Они носят тетрадки и недовольно смотрят. Они заполняют собой общественные домыслы, подъездную рефлексию.

В один темный вечер раздался звонок в дверь. Валерик открыл.

— Братушка, как ты? Как песик?

Перешитый зашел и суетливо осмотрелся.

— Братушка, тема такая. Я тут одного жмура кину. А через пару часов заеду, заберу. Ты не парься, он тихо тут полежит.

Перешитый вернулся с трупом на плече, вывалил его на пол. Явно серьезный, солидный, крепкий, с пробоиной в голове. Собачка недовольно заскулила.

— Давай, да. Скоро заеду. Песик, пока.

Валерик отпрыгнул от трупа, убежал в комнату. Какое-то дело непонятное, неприятное. Выглянул в коридор. Труп лежал и, как казалось, слегка улыбался. Уйти нельзя, ведь перешитый скоро вернется, не сможет войти, уйти, оставив открытой дверь — тоже не хорошо. Валерик себе объяснил, что ничего страшного не происходит, включил телевизор, стал отгонять от себя мысли о неожиданном госте. По телевизору шла передача о старом кино, о звездах экрана, их судьбах, — какие они честные, умелые. Голова сама поворачивалась в сторону коридора время от времени, желая убедиться, что там ничего не изменилось. О том, что могут заехать менты, Валерик даже не думал. Ментов там толком не было, а те, что были, опасались связываться с местными группировками и такие места, как квартира Кошмара или бар, объезжали за версту.

«Он был рожден для сцены, для экрана. Актер, которому рукоплескала вся страна. Без преувеличений можно сказать, что он вывел отечественный кинематограф на новый уровень. Зритель помнит его работы. Блистательный талант, выпускник театральной академии…»

В телевизоре мельтешили человечки с наигранными гримасами. Вдруг Валерик заметил, что видит лишь маленький центральный кусочек экрана, а по бокам все мутно, неопределенно. Он схватился за голову. «Нет, нет, нет, у меня же нет колес с собой». Он забежал в ванную, включил холодную воду, поставил под струю голову. «Сейчас начнется, сейчас начнется.» Валерик заметался по квартире, не зная, что делать, затем вспомнил, что нужно лечь на левый бок, бросился на пол и застыл. Послышался шум, штрихующий доносящиеся из телевизора сладкие речи, далекий гудок поезда, звенящие рельсы. Если вскочить на поезд, будет хорошо и тихо. В нескольких метрах от Валерика почти в той же позе лежал вечерний мертвый гость.

— Только, пожалуйста, не оживай, не заскакивай на поезд, лежи как лежишь.

Скоро рельсы зазвенят с новой отчетливостью, подойдет поезд. Он заберет на заброшенных станциях заброшенных людей, отвезет в их собственную глубину. Едешь на поезде в самый глубокий свой ужас, но голова при этом растворяется в сладости. В сладости — это если колесами прокачался, а если нет, то в горькости. В поезде нет окон, нет дверей, одно лишь соприкосновение с рельсами.

— Ты тоже ждешь поезд? Если попробуешь заскочить, я тебя вытолкну. Сегодня поедем далеко, чувствую. Там будут бочки. Я не хочу с тобой в одной бочке оказаться.

Поезд подошел, повез. Но головная боль лишь усилилась, последние признаки реального в глазах зашторились, превратились в мутные пятна. Туманы, туманы, а дальше позолоты, вспышки. И вот, пятна начинают проясняться, появляются очертания предметов, видимых вещей. Рельсы словно утопают в яме без дна, уходят и уводят с собой поезда. Да какие же это бочки! Это ямы со скользкими стенами, со стекающей черной водой. Вода холодная, льется прямо на голову, с неба, с земли, со стен, пространство давит, трясет.

Валерик открыл глаза. Над ним стоял перешитый и тряс его с полной силой.

— Ты че? Братушка, ты че? Под дозой?

Вокруг было все в воде. Перешитый вылил на Валерика несколько ведер, чтобы привести в чувства. Валерик поднялся, потрогал голову. Боль ушла, остались лишь отзвуки, зрение вернулось.

— Ну вот. А то, думаю, что с тобой. Уж не жмур ли тебя завалил.

Труп лежал на прежнем месте.

— Короче, тема есть. Ты пойми, я человек не пугливый. Но последнее время много думаю о вещах. Короче, тема такая. Едешь сейчас со мной. Схороним жмурика, постоишь со стволом, пока буду с ним париться, если черт появится, зарядишь в него.

Вот Валерик и пришел к своей мечте. Со стволом, с бандитом, на тачке, на разборку. Только несколько в нелепой форме, да не просто нелепой, а такой, о чем не расскажешь дворовым. Вывернутая в нелепость иерархия.

Они погрузили труп в багажник, сели в черную машину и поехали в ночь. Ночной район жил своей жизнью. Ночь хороша, по-своему тепла. Ночью можно делать скрытые от взглядов дела, сооружать образы, мчаться в черной машине по черной дороге сквозь черный воздух, и все это — вполне по-ночному.

Человек в ночи кажется подвижным. Днем — нет, днем все движется, а ночью все застывает, если нет ветра и дождя.

— Ты чем по жизни занимаешься? — спросил перешитый.

— Рисую.

— Художник типа?

— Типа да.

— Художники — редкость, вокруг в основном спортсмены. Художник — значит, дар. Тебе надо в большой город, рисовать большие картины. Здесь не пробьешься. Здесь все нарисовано уже.

Кладбищенский сторож знал и уважал братву, не препятствовал, если те привозили мертвых приятелей по ночам. Более того, показывал правильные места, где можно их зарыть. Мелких врагов ведь можно и в лесу, их никто с собаками искать не станет, а вот конкретных комерсов и вражьих авторитетов лучше на кладбище — и сохраннее, и человечнее. Сторож указал перешитому место, проводил. Валерик крепко сжал ствол и принялся вглядываться в ночные картины.

— Запомнил? Увидишь черта — сразу же вали его. А я пока жмура провожу.

Бабушка рассказывала, что птицы появляются не всегда. Иногда можно просидеть в бочке долго, и ничего, просто тучи, облака, шумы. Видимо, их появление зависит от погоды. Если лежишь на полу на левом боку, то и в бочке окажешься прижатым к левому краю, а там проще укрыться, там нет бездонных скрежетов и слизи. Валерик один раз спросил, что находится за бочками. Бабушка помотала головой, пробубнила себе что-то, и ответила, что там нечеловеческое, неописуемое.

То неописуемое — не живое и не мертвое, вернее, живое, но не в здешнем понимании. Если там водить руками по воздуху, тоже будет образовываться ветер, только ветер иной чувствительности, можно задохнуться бездной.

Перешитый суетился в привычном обряде, а Валерик смотрел по кустам, грозно управляя стволом. Перешитый уже практически закончил, как вдруг закричал. Валерик никого не увидел, направил ствол в первом попавшемся направлении. Перешитый дернулся, шлепнулся, поднялся, побежал к машине. И вот, да. Страшно действительно. Перед Валериком проявилось существо с самым страшным лицом из всех воображаемых. Лицо шевелилось, сползало, пульсировало, глаза, слитые со щеками, внимательно смотрели. Руки Валерика задрожали, но он удержал ствол и направил в существо.

— Приблизишься, выстрелю.

Существо спокойно подошло и вгляделось.

— Ты бандит?

— Нет, я просто. За собакой приглядываю.

— А, хорошо. А то я бандитов не люблю.

Так Валерик познакомился с дедом Яшей. Яша-бараша — так он сам себя называл за кудрявую голову и веселое лицо. Дед Яша действительно почти все время улыбался, шутил, радовался. Он был легендой в области, в городах. Лучший мастер масок. В далекие годы он закончил художественную академию, стал работать в театре, делать маски для сказочных постановок. Когда в театре появлялась необходимость в изысканной нестандартной маске, обращались к Яше. С годами он переехал в малолюдные места, выкупил несколько сараев, оборудовал их под мастерские. Из городов приезжали, платили, уговаривали, привозили эскизы. Яша делал все-все-все, четко, красиво, качественно. Яша стал испытывать новые маски. Надевал, ходил по улицам, смотрел на реакцию людей. Одним вечером заглянул на кладбище, где и столкнулся с тщательным ритуалом местных серьезных людей. Их реакция понравилась, разогнала скуку.

— А я их не боюсь, пусть стреляют, — Яша с хохотом рассказал Валерику всю историю. — Ты же не выстрелил, и они не выстрелят. Они боятся неизвестного. Это перед себе подобными они смелые, а перед неизвестным как щенята: трусливые, ссыкливые, жалкие.

Дом Яши был завален книгами на разных языках о театре, карнавалах, ритуалах, тысячами рисунков масок. Случалось, что Яша сидел и смотрел на изображение какой-нибудь средневековой маски часами, вглядываясь в детали, входя в ее тайны.

Есть маски, приводящие в ужас. И ничего, как кажется, страшного в них нет, но смотришь и трясешься. Яша изучал шаманские маски и наставления в том, как пугать заблудших духов. Человека напугать просто, а вот блуждающего духа — вот это тема. Они сами кого хочешь напугают. Южноиндийские спиритисты использовали специальные краски, добываемые из животных выделений, окрашивали глаза-брови-ресницы, и предполагалось, что это работает.

Иногда Яша тихо хихикал, глядя на изображение старых масок. Будто разгадал, раскрыл хитрости.

Маска растворения, маска пряток. Карнавальные маски преодолевали кастовость, сословность. На ритуальных пиршествах, праздниках связей, хозяева и рабы надевали маски и растворялись. В маске можно идти по улице вне личности, оставив себе лишь человечность, отбросив все социальные недоразумения. Во время эпидемии чумы некоторые закрывались масками в надежде на то, что так можно скрыть свое лицо от смерти, типа смерть пройдет мимо, не узнает.

Есть идолы, выставляемые для церемоний в масках. А какие у них истинные лица, мало кто знает. Истинное лицо идола — иной слой.

Комедия дель арте использует сотни масок.

На базарной площади начинается представление. Народ предвкушает, толпится. Появляются четверо: Тарталья, Скарамучча, Ковьелло, Пульчинелла, обходят сцену по кругу, нелепо подпрыгивая, выкрикивая приветствия. Тарталья уходит, на сцене остаются трое, и Ковьелло с грохотом падает на спину.

— Что с ним случилось? Что случилось с нашим другом? — спрашивает у зрителей Скарамучча. — Кажется, он умер. Как жаль.

Зрители отвечают смехом. Скарамучча взваливает на плечо тело друга, изображает печаль, страдания. Затем скидывает его обратно на сцену и обращается к Пульчинелле:

— Хороший был человек. Надо бы схоронить. Ты подожди, посторожи его, а я скоро вернусь.

Пульчинелла остается сидеть с ним, смотреть, общаться. Он изображает страх. Боится мертвого, просит его, чтобы тот не оживал, чем вызывает новый смех зрителей. Скарамучча возвращается, снова взваливает на плечо тело, объясняет Пульчинелле, что во время похорон надо внимательно смотреть по кустам, так как участились случаи нападения кладбищенских духов. Они хоронят Ковьелло, а тем временем появляется Тарталья в страшном образе.

— Вот он, вот он, кладбищенский дух, — под смех зрителей Скарамучча убегает по сцены.

Все четверо раскланиваются под аплодисменты.

Валерик нашел перешитого в баре, вернул ему ключи, сказав, что лучше переедет обратно к отцу вместе с собачкой. Перспектива созерцать у себя мертвых людей его не порадовала. Начал приходить в гости к деду Яше, слушать его рассказы о масках и жизни.

— У тебя интересная голова и лицо, — Яша внимательно посмотрел на Валерика, пощупал макушку. — Я лица хорошо знаю. Был один знакомый. Работал школьным директором. Умный, образованный. Вот у него похожее строение головы было. Не бывает головных болей?

— Нет.

— Ну и хорошо. Тот-то знакомый директор был шаманом на самом деле. Сам себе в этом не признавался, отбрасывал все свои видения как мог. Бывало, сидит он на школьном собрании, вдруг щелкает в голове что-то, начинает кружиться, звенеть, появляются летающие сущности. Его всякие учительницы спрашивают, мол, что с вами, вы побледнели, принести ли воды, а он отнекивается, говорит, все в порядке. А после приступов у него отрыжка случалась каждый раз, будто все увиденное изнутри выходило наружу.

Дед расхохотался.

— А что с ним стало?

— А залечили. Говорил ему, не надо идти к врачам и все это рассказывать. А он пошел, рассказал. Сначала дали таблетки пить. Не помогло. Положили в больницу. А оттуда уже нормальным не выйти.

Яша сказал, что помнит практически все головы, для которых делал маски, что мог бы на ощупь определить, чья голова и вспомнить, какую маску он делал для этого человека, со всеми деталями: размерами, цветами, параметрами.

Общение с дворовыми больше не привлекало. Одним днем, когда Валерик вышел выгуливать собачку, дворовые к нему обратились, попросили поучаствовать в разборе тем с южными, просто представить расклады на авторитетном уровне, на что он четко обозначил:

— Есть понятия, а есть эстетика. Эстетика первичнее. Не будет вкуса, не родятся и понятия.

И пошагал на кладбище. Дворовые внимательно выслушали это и расценили, как несколько непонятный ответ, обозначающий, что для Валерика участие в дворовых темах несерьезно.

Валерик придумал себе такую штуку. Если во время приступа находиться в маске, то и в бочке останешься в маске, и птицы могут испугаться, когда увидят такого. Попросил у Яши одну из старых ненужных масок, принес домой. Маска средневекового чудища смотрела безразличным холодным лицом. Спустя несколько дней, когда все началось, Валерик надел ее, лег, стал ждать. Ощущения оказались действительно новыми. Голова сдавливалась, тяжелела. Когда шумы перешли, рельсы слились с черными далями, а пространство стало осязаемым, пришло осознание, что всему-всему происходящему совершенно безразлично: есть маска или нет, и птиц даже можно не дожидаться, они на маску просто не обратят внимания. «Там все по-другому» — сказал Валерик после того, как пришел в себя. Взял тетрадку, нарисовал очередную картинку с рельсами-ямами-бочками.

География тех мест оставалась загадочной для Валерика. С одной стороны, каждый раз все оказывалось по-разному, с другой, четко проглядывалось общее, постоянное, независимое от времени и обстоятельств. До выброса ехать на поезде приходится примерно одно расстояние, если это можно назвать расстоянием, конечно. И казалось, что поезд каждый раз идет в одном и том же направлении.

В гостях у деда Яши было тепло. Валерик пил чай, выслушивал очередные истории о масках. Яше тоже было радостно, что появился собеседник, разбавляющий скуку. Можно уже не ходить по ночным кладбищам в поисках общения, можно посидеть, порадоваться своим же историям.

— Раньше люди тоньше относились к жизни, старались, — Яша погладил старую маску, показал Валерику, как аккуратно выставлены линии и ямочки. — Хочешь, покажу маски из второго сарая? Там есть красивые.

Второй сарай находился поодаль, ближе к деревьям. При входе те же инструменты на стенах. Тиски, зажимы, линейки, кусачки, напильники, ведерки со специальным клеем. Яша вытащил из кладовки яркие маски.

— Смотри, какие.

Но Валерик на них даже не взглянул. На дальней стене висели темные маски птиц. Большие глаза, зловещие клювы. Не было сомнений, что это те самые птицы. Валерик достал из кармана тетрадку и молча протянул деду Яше.

— Ого. Ты рисуешь? О, какие птички. А что ты одно и то же рисуешь-то? О, эти птички похожи на те маски, гляди. Гляди, да, это они и есть.

— А что это за маски?

— История странная. Их заказали в городском театре, привезли эскизы. Долго работал. У них постановка организовывалась по неизвестной пьесе. В один момент вылетали эти птицы и клевали героев в головы, а те укрывались от них, прижимались к сцене. А постановка не сложилась, расстроилась. Посмотри, какие страшные получились.

Дед Яша снял одну из масок со стены, протянул Валерику, а сам с интересом стал листать его тетрадку.

— Интересная каша. Рельсы заходят в бочку, птицы нюхают воду, и все это держится, не рассыпается. Есть похожие каши, которые рассыпаются, в них нет содержательности, а в твоей содержательность есть, хоть и нездешняя. Как художник художника тебя хвалю.

Валерик долго расспрашивал про заказчиков масок птиц, про детали той пьесы и постановки. Дед Яша рассказал, что помнил, но помнил он в основном параметры и специфику масок, а не обстоятельства.

Валерик взял домой одну из птичьих масок. Когда батя с друзьями пришел и начал кричать-реветь, стучаться в дверь, он, надев маску, спокойно открыл.

— Ты что!? Ты кто?! Ты откуда? — проревел батя и захлопнул за собой дверь.

Валерик принялся кружиться по комнате в маске, изображая птицу, отчего даже собачка забилась в угол и заскулила.

Валерика не оставила мысль, что приехав на поезде в маске, можно что-то изменить во внутреннем и во внешнем. Он даже в ней укрепился, а прошлую неудачу он связал с неправильным выбором маски.

— Я сам стану птицей, — захихикал Валерик. — Вот это будет хитрость! Добрая птичка, ты же не клюешь по своей злости, ты предупреждаешь, чтобы не вылезал, знаешь, что там опасно, — сказал он себе.

Пятна пошли по стене, по обоям, по полу. В маске и без того мало видно, пятна и пятна. Шуршания, шипения пространства — сдавлено, тяжело. Сейчас-сейчас начнется. Пошло в голову, через пульсации, в зоны головных ключей, в ящики-хранители мыслей.

Поезд задерживается. Природа вроде ничего, но поезд задерживается. Можно стоять и зябнуть на природе.

Сколько можно томиться в комнате, на обочине. Поезд задерживается.

Странно. Он никогда раньше не задерживался. Что, птицы своим ходом должны лететь? Их не возят на поездах?

Поезд задерживается.

И вдруг… Черное а-а-а-а-а, пожирающее, идущее за тошнотой.

— Снимите, снимите мешок с головы, — шептал Валерик, но никого, кроме испуганной собачки в комнате не было.

Голова спрятана в большом мешке, крепко там перевязана, а тело пытается без нее что-то нащупать, водит руками по песку, стеклышкам.

Находишься в маленькой комнате. Старая мебель: шкаф, диван, стул. Больше никого, но ощущение происходящей насыщенности, скрытой жизни, будто варятся какие-то страсти, и не за окном, а прямо там, прямо в ту самую минуту. В глазах никого больше нет, но тело уверенно ощущает их присутствие. И даже не на уровне тревоги, а на уровне жесткости-мягкости. Та реальность, что проступает в комнате — глубинна и сложна, просто скрыта на тот момент. Страшно, что шторка спадет, это откроется во всех подробностях.

Рот весь онемевший, набитый мятой.

— Уже третьего героинщика достаем сегодня с того света, — сказала улыбающаяся полная медсестра. — Ну что, очухался, идиот?

Валера открыл глаза. Он лежал на кровати, в окружении людей в белых халатах. Протрезвевший отец испуганно смотрел.

— Давно бахаешься? — строго спросил врач.

— Да он не наркоман, — сказал отец.

— Ну да. Давай посмотрим.

Врач внимательно посмотрел вены Валерика на руках, затем закатал штанины, проверил ноги.

— Что принимаем?

— Да ничего, он просто такой с детства. Голова у него часто болит.

— А вы же сказали, что он лежал на полу с этим на голове, — врач показал на валяющуюся у стены маску птицы.

Отец пожал плечами, поблагодарил и пообещал, что будет внимательнее присматривать.

— Ну? — сказал строго, как только врачи ушли. — И что это все значит?

— Следы, отпечатки того, что было «до». Заставить себя задуматься о времени в тех местах непросто. Существовали ли те места до приезда на поезде, а если и существовали, то в каких формах, и что такое форма там вообще, — ответил Валерик.

Отец заплакал. Сел рядом с Валериком, сжал его ладошки в своих. От него несло перегаром, но опьяненности уже не было.

— Валера, сыночек. Что с тобой такое? Не пугай ты меня так. Ведь пять лет назад я так же зашел в комнату и нашел матушку, твою бабушку, лежа на левом боку. И ничего не помогло. Ни врачи, никто. Она мне всю жизнь про какие-то бочки и птиц рассказывала, я не слушал, даже раздражался. Не знаю, что с тобой было сегодня, но вот эту птицу, прошу, выкини из дома, чтобы ее больше никогда здесь не было.

Наутро Валерик пришел в гости к деду Яше. Много было тем для разговора. Хотелось таки подробнее расспросить про театр, что заказывал маски, про пьесу, про другие их заказы и постановки. При этом, он осматривал его старые маски на стенках с новой тщательностью, спрашивая у себя «какую бы попробовать?» Валерику стало самому смешно от своего положения. Будто он пробовал на вкус жевательные резинки, ходил вдоль прилавка с коробками, улыбался, выбирал. Вот, с апельсиновым вкусом, вот, с малиновым.

Помимо десятков театральных, карнавальных, масок животных, на стене висели непальские маски, используемые во время празднования Нагапанчами. Участники надевают маски, скачут по улицам, изображая мелких демонов. Валерик попросил одну из таких масок.

— Ну страшен! Ужас просто, — расхохотался Яша. — Слушай, а пойдем как стемнеет на кладбище, бандитов пугать.

Валерика тоже схватил смех. Он вспомнил рассказы перешитого, представил перспективы.

— Они стрелять будут. Стремно как-то. Я пока не. Не готов.

— Слушай, а куда ты их берешь, если не пугать никого? Что ты с ними делаешь?

— Просто. Изучаю.

— А, правильно. Я смотрел на них днями-годами, пока не изучил.

— Дед Яша, а такой вопрос. Ты же изучил все. Что в масках птиц есть особенного, чего нет в остальных масках?

Этот вопрос заставил Яшу задуматься. Он медленно подошел к маске с птицей, которую Валерик ему вернул, взял в руки и начал вглядываться. Смотрел с разных сторон, молча, внимательно, сосредоточенно.

— Да, есть кое-что. Страшные маски обычно — это маски демонов или инфернальных существ. Взгляни на эту непальскую маску. Таких сотни. А эти птицы — страшны, но это не демоны, структура другая. У маски есть внутренний закон и внешний. И в этой маске кажется, что внутреннее с внешним меняются местами. Я бы сказал, что эта птица скорее пугает саму себя, а не того, кто перед ней.

Яша еще раз сказал, что текст пьесы помнит плохо, ничего особенного в ней не было. Драма. А в финале кого-то эти птицы клевали.

— Театр ищет новый гротеск. Чего только не придумывают, чтобы зрителя удивить.

Валерик поехал в город. Нашел театр. Расспросил администрацию про пьесу и постановщиков. Оказалось, что театр уже давно не работает, а занимается сдачей в аренду своего зала для банкетов. А постановкой тоже занимались заезжие столичные арендаторы. Они почему-то решили поставить эту странную пьесу в глухомани, но спектакль так и не собрался, даже репетиции не сложились. Деньги на постановку потратили, на костюмы, на маски, а спектакль не сделали — так тоже бывает.

Валерик начал рассказывать дворовым кое-что узнанное от деда Яши. Те воспринимали все услышанное как пацанскую мудрость, полагали, что это все приходит из общения Валерика с серьезными, вслушивались, кивали.

— Безысходность и ненависть стекают по воздуху, по всему нашему дыханию.

— Так есть, братан.

— И это все от утерянного чувства красоты.

— Так есть, братан.

— Люди утратили человеческое, рассыпались.

— Так есть, братан.

Валерику положение нравилось. Можно выйти, налить дворовым сложных слов, уйти гулять под их уважительные взгляды. В людях есть преклонение и даже пресмыкание перед успешными людьми. А у успешных людей — перед людьми еще более успешными. А у тех — перед неизведанным и страшным. Они вроде как в успехе, вроде как в силе, но какая-нибудь фигня в воздух залетит и хлоп, оп, жоп, весь успех в ад спустит. Так что, надо опасаться, сторониться и оглядываться.

Отец начал относиться к Валерику более чутко. Случились выходные, но он пришел трезвым, предложил пройтись, прогуляться, посмотреть на природу. Вместе сходили на кладбище, выгуляли собачку, навестили Кошмара.

— Ах, Витя, Витя, — вздохнул отец, — встретился, наверное, со своим батей уже. Живите там спокойно, не ссорьтесь, хорошие вы оба.

Валерик пробовал поспрашивать отца про бабушкины приступы, но отец отказывался, говорил, что это — ужас всей его жизни, и вспоминать об этом не хочет.

Непальскую маску Валерик попробовал через несколько дней. Началось все обычным образом. Поезд отвез в привычные места, пространство расправилось вместе с телом, аккуратно положило в яму со скользкими стенами. Все как раньше, только голову сдавило неприятно. Лишняя маска, мешающая, «не туда», «не об этом», «не в ту сторону», «это чужое», «это ненужное», «это зря», «просто глупость». Таким образом, из трех испробованных масок, две оказались совершенно не вписывающимися в ту реальность, а маска птицы чуть не убила. Либо никак, либо по полной страсти — такая альтернатива.

— Ну что, какую жвачку теперь попробуем? Апельсиновую или малиновую? — спросил Валерик сам себя, разочарованно глядя на маску. — Может быть, я псих. Да, скорее всего, я и есть псих. Ну и что? Что это меняет? Жить ведь надо как-то.

Дядя Яша работал над новым набором масок, аккуратно вытачивал детальки.

— То, о чем ты спрашиваешь, называется визионерским театром. Жанр весьма сомнительный, тебе скажу. Одно дело — рисовать, это можно делать для себя, красиво, последовательно. Другое дело — втягивать других людей, которые к твоим видениям не имеют отношения. А при чем тут они? А зачем зрителям это все смотреть? Психические глубины постигать? Ну да, может быть. Но ведь эти вещи могут оказаться заразными. Войдя в спектакль, можно заразиться, провалиться, и уже оттуда не выбраться.

— Это как? Люди видят что-то внутри себя, а затем это ставят на сцене?

— Ну, типа того. Художественная ценность здесь сомнительна. Исключения есть опять же. Да, мне кажется, эти маски птиц как раз для этого и готовились. Нелепо это все, ох как нелепо, Валерик.

Валерик дернулся, замер в мыслях и идеях. Тихо улыбнулся. Тихо-тихо. А дальше уже пошло очевидное.

Валерик внимательно перелистал свою тетрадку, подмечая особенности расстановок, конфигурации рельс, пустых-плотных мест, распределений, передвинул мебель в своей комнате. Вышел к дворовым.

— Пацаны, тема есть, надо обговорить.

Все собрались с вниманием, позвали из квартир оставшихся.

— Пацаны, ходят слухи по району, что вы накосячили, — Валерик сделал серьезный вид, взгляд, внешность. — Была такая тема?

Дворовые переглянулись. Они удивились, что Валерик слышал об их провале в разборках с южными. А он ничего не слышал, просто прикинулся. Что там являлось косяком ведь никто толком и не понимал, можно было такие темы вслепую запустить — куда-нибудь да воткнешься.

— А ты знаешь откуда?

— А серьезные все знают.

— А серьезных наши тряпки что, касаются?

— Их дела района касаются, если фуфел район наполняет, надо почистить, говно слить.

— Братан, ты же наш, впрягись, реально по беспределу тема строилась.

— А слухи говорят, что не по беспределу, а по вашему косяку. В общем, за вами приедут скоро. Можете не рыпаться. Из квартир достанут. Прячьтесь в гробы сами.

Дворовые выпали на измену, задрожали. Старший выслушал и обозначил:

— Есть косяк. Ответим, если надо. Но тебя просим впрячься. Братан, по старой памяти, не западли, а? Братан, не уходи, погоди, братан…

Но Валерик демонстративно повернулся и пошел. Его догнали, дрожащим голосом повторили просьбы.

— Могу поговорить, да, — великодушно ответил Валерик. — Но сами понимаете, такие вещи просто так не делаются. Нужно отблагодарить.

— Бабло скинем, братан, все соберем.

— Своим нищим баблом ты подотрись. Отработать придется.

— Отработаем, братан. Куда? Что делать? Раскладывай.

Валерик улыбнулся. Все сложилось, как он и полагал. Психология — дело привычное, интуитивное, годы общения и ты знаешь практически дословно, что тебе ответят.

— Мне нужны трое. Вот вы втроем и пойдете. Если кому тему разболтаете, из кожи вынут. Общая жестокость такова, сами понимаете.

Осенняя погода. То продувает со всех сторон, то прогревает, и можно пойти в теплой куртке, вспотеть, а затем застудиться на ветру, пошмыгать носом, похаркать в опавшие тухлые листья, покашлять в себя. Можно пойти по осени в никуда. Когда молод, нужно идти в никуда в черной кожанке, слегка потертой, в спортивных штанах и белых кроссовках. Нужно идти, слегка раскачиваясь, с ровной спиной, показывая свою спортивность и готовность. Если встретишь такого же, но сутулого, в капюшоне, можно уютно пообщаться. Он наркоман. Он уже не так четко по осени ходит. Он уже скукожился, не смог качественно посмаковать общую тоску и жесткость. Идешь, харкаешь, смотришь, держишься, бытуешь. Ты — часть жизни, вещевых структур, и все пространство смотрит, как ты идешь, и шепчет тебе одно слово «нормально».

Дни. Дни. Дома. Дома. Во всех домах делались привычные дела, кипели привычные страсти. А в тот вечер дома у Валерика создавалось новое. Валерик не спал ночь до этого, прекрасно понимая, что так больше нельзя, что все происходящее внутри — бред, конечно, но внешнее являет собой бред куда более сильный и страшный, непроходимый. Он чувствовал, что пройдет следующий день, и вечером наступит это. Новое путешествие на поезде. И пусть он не вернется оттуда. Важно забраться как можно глубже, прорваться в самую-самую тайну, вцепиться в нее когтями и зубами, раствориться в ней. Может быть, там будет чистота и свет, может быть, там будет красота.

Да, в тот вечер дома у Валерика создавалось новое. Вдоль стены сидели трое дворовых в масках птиц. Валерик смотрел на них и ржал. Его забавляло придуманное.

— Вы слышали когда-нибудь о визионерском театре?

Птицы отрицательно покрутили головами.

— Короче, как меня срубит здесь, начинайте летать. Просто по комнате ходите и руками машите, крылья типа изображайте. На меня не обращайте никакого внимания. Ясно?

Птицы покивали.

— Ну и сладко, — Валерик захохотал.

Валерик выключил свет. Фонарики с улицы дали свое свечение для комнаты. Валерик встал на колени перед светом, с широкой улыбкой начал вглядываться в него. Показалось, что он мерцает, меняется, идет неправильно, не прямо, проходит через общую шероховатость воздуха. Затем по бокам, даже около стен, стало ничего не видно. Мутно, скомкано. А вскоре все зазвенело и этот свет упал прямо в голову, свалил Валерика на пол.

Валерик прижался к полу левым виском.

— Как тепло, как тепло, — прошептал он. — Какая теплая осень.

Издалека, из бесконечной дали раздались звуки поезда. Оттуда-оттуда. Никто не ждет поезда? Он сейчас уже появится, остановится своею тяжестью, без окон и дверей, раскроет всего себя для новых пассажиров.

Валерик помчался по железной дороге в привычном направлении, в привычной географии и ощущениях. Эти места он знал не хуже, чем тропки во дворе. Головная боль страшна, пока к ней не привыкнешь, пока не начнешь пить внутренний головной сок, который по капелькам проливается внутри. Тогда сладко, и во рту, и во всем теле. Разрывающаяся голова поит тело своим соком. Как проводница в поезде. Чай с лимоном, кофе с сахаром. Пейте, пейте, вкусно, бесплатно, отвлекает, радует.

Важно синхронизировать железнодорожные стуки, звон рельсов, со внутренним биением, с пульсацией телесности. Уже ничего не прошепчешь, рот вязкий, слюна не там. Остается дождаться выброса в плотное пространство.

Выброс вышел спокойным, плавным. Все видимое сменилось черными скользкими стенами, запутанными рельсами внутри и вовне, и везде. Рельсы — нервные нитки, запутанные, переплетенные.

Можно сидеть в черной яме, там есть уют. Пространство нового уюта, новый дом. Рельсы рвутся, склеиваются, играют, болтаются, но это не имеет уже никакого значения. В новом доме за этим можно безболезненно и спокойно наблюдать. Черные скользкие стенки можно даже трогать, но только взглядом, взгляд там вполне дает осязание.

В один момент сменились краски, по скользким стенам пошли капли. Над и под, и с боков, и изнутри, появились черные клювы, затем глаза и крылья. Птицы окружили собой все видимое и ощущаемое, принялись ковырять запутанные рельсы, словно распутывая их как клубки, как нитки. Они подчинили себе всю остаточную телесность, выдавили сладость соков из поезда. Осталось лишь расслабить всю чувствительность и сознательность, отдать себя на поедание. Сжирают и сжирают, сжирают и нормально.

Вот оно, вневременное безразличие, отсутствие жалости к себе, спокойствие и тишина. Стенки стали меняться, белые пятна проступили, заполнили, превратились в мутный жидкий, и слегка дрожащий, фон. Это все вошло внутрь, слилось с последним самопониманием, вырвало в легкость. Легкость пришла с изменением, с чистотой. Показалось даже, что снова осознается тело, ум, сознание, мысли, все как раньше, только уже в безграничных тонах, уже в безусловном. Валерик вошел в светлое и яркое.

Собственно, осенняя жизнь спокойна. У подъездов сидят дворовые. Они похожи на птиц, без всяких масок, просто по телу-поведению. Они сидят и смотрят в будущие изменения. Завтра будет дождь, а через пару недель выпадет снег. Осенью там нормально.

В комнате около стены валялись маски. Отец сидел над Валериком. По его грубому лицу, перетертому жизнью, шли слезы. Он держал ладошки Валерика в своих ладошках, что-то напевал. Он пел ему песню, которой укладывал его спать в детстве.

— Воробушек мой, я со всеми договорился. Тебя берут к нам на работу, будем с тобой ходить, по рельсам стучать, проверять, все ли в порядке. Работа ответственная, не так проверишь, поезд не проедет, или вообще сорвется, надо все проверять с отдачей. Я тебе хорошую куртку подобрал. Посмотри, настоящая, рабочая. Будем просыпаться рано, уходить еще в темноте, в холодной темноте, бродить, искать, звенеть рельсами.

Валерик открыл глаза, улыбнулся отцу.

— На железку ведь сложно устроиться. Как у тебя получилось?

— А вот, договорился. Я человек опытный, авторитетный. Пришел и поставил им условия. Отдохнешь и возьмемся. Будем работать по-настоящему, тяжело. Только не уходи больше. Хорошо?

— Хорошо.

Отец помог встать Валерику. Валерик надел рабочую куртку, подошел к зеркалу, радостно рассмеялся. Оранжевая спецовка, четкая. В такой становишься частью индустрии, большого человеческого ожидания, чувствуешь себя нормально.