Период полураспада
Исследование историка Владислава Зубка разочаровало его прогрессистских коллег — составив хронику гибели Советского Союза с западных, как бы победивших, позиций, эмигрант-профессор провозгласил немыслимое — СССР не был истёрт исторической закономерностью, а стал жертвой необдуманного каприза.
Так говорить нельзя. Это в прошлом историк российской экономики Пол Грегори мог назвать советскую модель неэффективной, но крайне устойчивой, а теперь академическая русистика возвращается к религиозному пайпсианству, где Запад вновь полагает себя нормой, а Россию — обречённым проиграть отклонением. Хуже того, Зубок занялся немодной историей королей, никаких тебе постантропологических шалостей, когда какой-нибудь злак или минерал объявляется ведущей силой истории. Владислав Зубок пишет так, будто Марк Блок погиб на фронтах Первой Мировой — без долгой социальной истории, на основе кулуарных разговоров и стенограмм. Ведь если утверждается, что СССР кончился из-за волюнтаристских решений элиты, то и сосредотачиваться надо не на выплавке чугуна, а на пленумах, пьянках и сходняках, где в ушки шепталось всякое.
Война в Афганистане, падение цен на нефть, национализм, геополитические расходы, гонка вооружений — ни по отдельности, ни в совокупности это не стало причиной коллапса Советского Союза. Некоторые из означенных явлений — например, национализм — наоборот были следствием крушения СССР. Другие же — например, ВПК — оставались одной из немногих конкурентных и денежнообразующих отраслей фриковатой советской экономики. Миф о том, что СССР надорвался из-за непосильных военных расходов — краеугольный камень исторических начётников вроде Ричарда Пайпса и его учеников, хотя классический исследователь советской экономики Марк Харрисон даже в обобщениях подчёркивал дешевизну, качество и прибыльность советского ВПК, который не был обременительным для советской экономики.
То есть Владислав Зубок не сказал чего-то революционного, но провёл громадную обобщающую работу по сведению тысяч источников в единую летопись крушения СССР. Может, и не летопись даже, а историческую пьесу с сотнями действующих персонажей. Сноски при этом носят успокаивающий характер, словно автор умиротворял беспокойных духов историцизма. Что повлекло за собой некоторую неряшливость. Так, Зубок утверждает, что Горбачёв «недоумевал» от объединения Европы, «ведь Ленин предсказывал, что при капитализме “Соединенные Штаты Европы” невозможны», из-за чего генсек мечтал усилить социалистическую интеграцию Восточной Европы. Но Ленин писал, что при капитализме СШЕ возможны, просто это будет грабительский проект по угнетению колоний. Точность принесена в жертву литературности, что время от времени отзывается во всём исследовании Зубка — неизбежно художественном, как и положено масштабному личностному полотну. Ещё не роман, но уже не монография; плотно составленный, к финалу чуть ли не слитный текст — вероятно, единственный подробный хронотоп 1985-1991 годов.
При этом Зубок не ограничился ролью сводника. На примере того же ВПК он показал, что один из двигателей Перестройки — это занятые в военке инженеры и управленцы, которые хотели обратить научно-технический задел в живые деньги. Американская делегация, посетившая в ноябре 1990 советские оборонные заводы (ЛОМО, Алмаз, Энергию…), была настолько удивлена их стремлением к рынку, что на пальцах начала объяснять советским товарищам, что вас, дураков, разденут до нитки:
Один из американских экономистов говорил представителям советской принимающей стороны, что только государство в состоянии компенсировать издержки во время перехода к рыночной экономике, помочь сделать разумный и выгодный выбор и уберечь военные предприятия от спекулянтов, мошенников и разного рода схем, извлечь прибыль из хаоса.
Поражает интеллектуальный уровень высшего советского руководства. Поразительная смесь глупости, прекраснодушия и догматичности. Особенно в вопросах экономики. Николай Рыжков (глава правительства) с Леонидом Абалкиным (директор Института экономики АН СССР) в упор не видят причины инфляции (безналичное кредитование госпредприятий при обналичивающих этот поток кооперативах в условиях фиксированных государственных цен!). К 1990 году экономист Николай Петраков наконец-то предлагает ограничить поток кредитов и вернуть Госбанку решающее финансовые полномочия, но его интеллектуальные выкладки оказываются слишком сложны для советского руководства. Вместо этого писатель Валентин Распутин (член Президентского совета при Горбачёве, причём в этом совете всего один экономист — Станислав Шаталин) в неспокойную весну 1990 г. даёт наставление «обратиться за советом к народу». Страшно представить не только то, что мог поведать народ, но и услышать то, что предлагали интеллектуалы — трескучий ужас о том, как поскорее совершить государственное самоубийство.
Не лучше показывает себя и сам Горбачёв. В стране инфляционной кризис, дефицит, сложнейший переход от марксистской схоластики к рынку… что нужно в таком случае делать? Правильно, читать Владимира Ленина. Именно этим на протяжении Перестройки занимается Михаил Горбачёв. Советская апологетика рисует Горбачёва двурушником, который во имя гамбургера решил разрушить СССР, но Горбачёв был ярым ленинцем, одержимым идеей встать на один теоретический уровень с вождём пролетариата. Весь отпуск 1987 года Горбачёв читает Ленина и… «Экономически-философские рукописи 1844 года» Маркса, важнейшую для послевоенной европейской мысли работу, оказавшую влияние на новомарксизм (Маркузе/Лефевр) и экзистенциализм (Сартр/Мерло-Понти). Даже летом 1990 генсек продолжает штудировать Ленина, надеясь с его помощью совместить идею социализма и рынка. В том же 1990 году Горбачёв составляет революционное-апологетическое «Слово о Ленине», отмежевавшись от налегающих на ход Перестройки догматиков вроде Егора Лигачёва. Сами убеждения Горбачёва — идеализированный ленинский миф, каким его создали в послесталинском МГУ с упованием на партийную демократию. Не предатель, но самоуверенный теоретик, который не взял от Ленина его ума и решимости — Горбачёву даётся точная, неожиданная характеристика, разбивающая как патриотический, так и либеральный канон. При этом Зубок не пытается составить биографию генсека. Он просто помещает Горбачёва в действительный исторический контекст и смотрит, как обстоятельства ломают, гнут, побеждают партийного цезаря, а тот до самого конца пребывает в теоретических витийствах о переустройстве целого мира.
Работа Владислава Зубка важна тем, что вытаскивает на свет задвинутые пыльные факты, которые не позволяют обсуждать крах СССР в духе спланированного обмана или неизбежной исторической катастрофы. Реальность куда скучнее проповедей об обречённой империи: что поколение старых западных советологов, что сам Зубок описывают СССР как малопродуктивный, но устойчивый проект, который мог существовать ещё долгие годы, если бы его не разрушили вздорные реформы Михаила Горбачёва. Можно даже выделить две реформы, убившие СССР. За этим лучше обратиться к историку российской экономики Полу Грегори:
Горбачев провел два изменения, которые, по сути, и разрушили систему. Закон «О государственном предприятии», принятый в июле 1987 года, освободил предприятия от опеки министерств, оставив, правда, последним определенный административный контроль. С принятием закона о предприятиях промышленные министерства и региональное руководство более не контролировало предприятия. Конец руководящей роли партии наступил в сентябре 1988 года, когда Политбюро приняло резолюцию, упразднявшую отраслевую отделы ЦК, «отделив партию от народного хозяйства». Два столпа административного распределения ресурсов — министерская опека предприятий и вмешательство партийных чиновников — были ликвидированы, но никакого альтернативного механизма распределения ресурсов создано не было.
Своими собственными руками Горбачёв создал на месте командно-административной системы хаос, который не смог претворить ни в обновлённую плановую, ни в рыночную систему. Даже к концу 1990 года Горбачёв так и не смог сделать выбор между центрирующей программой Николая Рыжкова и децентрирующими «500 днями» Шаталина-Явлинского. Вместо этого он поручил академику Абелу Аганбегяну соединить несоединимое лишь бы не принимать судьбоносных решений, не понимая, что они давно уже сделаны.
Мог ли Советский Союз устоять?
Считается, что ошибка Горбачёва в том, что он поставил политические реформы вперёд экономических, а надо было поступить как в Китае — поставить экономические вперёд политических. Чисто хронологически это неверно: политическая реформа в СССР состоялась 1 декабря 1988, уже после судьбоносных решений по экономике, хотя незначительное расстояние между ними, конечно же, было губительным. Ошибка Горбачёва куда хуже: он верил, что демократизация партийной жизни подстегнёт советскую экономику, но вместо «демократизации» у него получилась «деморализация». Горбачёв своими собственными руками обезоружил единственную силу, которая могла провести в СССР успешные реформы — КПСС. Растеряв её поддержку, он попытался опереться на общество и был отринут в пользу других демагогов. Владислав Зубок подобрал для этой ситуации впечатляющую метафору:
На ум приходит образ капитана огромного корабля, который внезапно решает плыть к далекой земле обетованной, вопреки настроениям и интуиции своей команды. Ни у кого на судне нет карты, а компас сломан. Всем кажется, что корабль плывет верным курсом, но на самом деле он давно заблудился и идет навстречу страшному шторму. Трудностей становится все больше, и капитан решает, что экипаж саботирует команды и не заслуживает доверия. Поэтому он обращается к пассажирам, волей судьбы оказавшимся на судне, и предлагает совместно обсудить, каким же образом лучше всего достигнуть заветной цели.
Также считается, что Горбачёву нужно было просто применить силу, как применили её на Тяньаньмэне. О том, что Горбачёв «не решился на свой Тяньаньмэнь» позже сетовал его советник Георгий Шахназаров. Но, во-первых, Горбачёв силу вполне себе применял — например, в Тбилиси, Баку или Вильнюсе, правда, дальше устранялся от ответственности, подло выставляя силовиков виноватыми; во-вторых, Горбачёв не рассматривал китайский путь как основу для собственных реформ. К Дэн Сяопину он относился свысока, хотя история запомнила то, что это Дэн Сяопин считал Горбачёва «идиотом». В мае 1989 года, когда советская делегация находилась в неспокойном Пекине, Горбачёв прямо заявил своему окружению:
Вот тут некоторые из присутствующих подкидывали идею пойти китайским путем. Мы сегодня видели, куда ведет этот путь. Я не хочу, чтобы Красная площадь походила на площадь Тяньаньмэнь.
А она и не походила. Тяньаньмэнь — это вольница китайских студентов, многие из которых выступали за отказ от рынка, даже за возврат к жёсткому маоизму. По иронии судьбы «либеральные» кадры, запечатлённые на площади (вроде лозунгов на английском), были сделаны теми западными журналистами, которые сопровождали Горбачёва в его поездке и не передавали всего настроения площади. Студенты не были политически организованы, не принадлежали к оппозиции, и притянуть к ним семидесятилетнего Чжао Цзыяна как молодого энергичного Горбачёва так до сих пор и не вышло. Разброд Тяньаньмэня в принципе не напоминает советскую ситуацию, где Горбачёв столкнулся с оппозиционно-республиканским противостоянием. Внешний фон и тот другой. США, во всеуслышание осудив побоище, отправили ручкаться с китайскими партократами Брента Скоукрофта. А незначимое нападение на литовский таможенный пункт под Мядикинкаем в 1991 году стало поводом для усиления американского давления на Горбачёва. Экономически Китай был нужен США, СССР интересовал США только в плане безопасности. Разные вызовы, разные последствия.
Важнейшее достоинство книги Зубка — он напоминает, что роль Запада в развале СССР была минимальна. Что старший Буш, что Миттеран, Коль или Тэтчер были в шоке с какой скоростью советская элита разматывает СССР. О том, что вплоть до ГКЧП западные лидеры настаивали на сохранении СССР (Тэтчер в 1989 году выступала даже за сохранение ОВД!), сегодня забыли как ревизионисты, так и сами западные лидеры, приписывающие себе несуществующую победу над самораспустившейся советской системой. Запад был реактивной силой, тормозящей распад СССР — примерно как Буш, за считанные дни до провозглашения независимости Украины прочитавший ей лекцию о недопустимости самостийности. Никакого бескорыстия — западники боялись консервативного советского отката, путча, злого старца из КГБ. Нелепый ГКЧП переубедил их: силовики в СССР выродились так же, как и партийцы. А ведь поначалу ГКЧП испугались все, даже грузинский националист Гамсахурдия. Не отступили только Ельцин и… Молдова.
Постепенно Зубок соединяет старые нарративные линии в новом объясняющем контуре. Историк сопротивляется попыткам представить распад СССР как что-то манихейское, будь то борьба свободы с тоталитаризмом или предателей с патриотами. Он показывает случайность и развилочность исторического процесса, напоминая, что вариативность — подруга пристрастности. Зубок и не думает скрывать свою позицию. Его дискурсивный аппарат сильно окрашен, а там, где причисляет к русским националистам сторонников Нины Андреевны — просто неверен. Оставаясь западником и демократом, Зубок относится к Горбачёву с трагической брезгливостью. Особенно это чувствуется к концу, когда под спудом источников окончательно отпечатывается неприглядный образ коммунистических боссов — говорливых, беспомощных и… откровенно тупых. Их не прислали из Вашингтонского обкома, их вырастила сама советская власть.
Заканчиваешь читать книгу Владислава Зубка с облегчением. Безумные решения приняты, трусость проявлена, а пьяного Ельцина уже нашли под мостом сразу с двумя букетами цветов. Казалось бы, всё. Можно выдохнуть. Но в новостях, а то и прямо за окнами вновь слышны взрывы.
Драма ещё не закончилась.
Распад Советского Союза продолжается.