«Мэн не в себе»: о школьном рассказе Дмитрия Быкова

Дмитрий Быков на курсе «Young adult как вызов» был взят студентами «на слабо» и написал «современный школьный рассказ с учетом эволюции эпохи и жанра». Рассказ называется «Председатель совета отряда», и это вполне традиционная для Быкова проза, узнаваемая без фамилии, на одних только приёмах и интонациях.

В восьмой класс частной школы «Циркуль» приходит некий Борисов. Борисов непринуждённо ставит себя выше других, ведь он председатель загадочного «совета отряда». По непонятным причинам он берёт в члены совета некоторых сверстников и поручает им пусть безобидные, но странные задания. Попутно школьники играют в таинственную компьютерную игру «Атака дронов», которую рассылает аноним Мистер Рипер. Страну меж тем лихорадит — война, очередная прополка элиты. На этом фоне рассказчик пытается разобраться, что скрывает Борисов и что происходит вокруг.

Рассказ большой, на авторский лист, с многочисленными удачами и при этом полностью, до косточки, неудавшийся.

— Оставь его, Семен, — сказал я по возможности презрительно. — Мэн не в себе.

Борисов остановился и внимательно на меня посмотрел.

В глаза сразу же бросается несовременность быковской школы. От неё веет прошлым, чем-то совсем чужим, что сразу почувствует человек, учившийся пусть и в престижной, но провинциальной МОУ СОШ. Сам Быков получил образование в непростом столичном заведении № 1214 с углубленным изучением английского. Собственно, реалии элитной московской спецшколы 1980-х Быков и представил как «современный школьный рассказ». Причём не только по стилистике, но и по содержанию («непрерывное "меряние благосостояниями"»), и по переживанию («Меня там гнобили очень серьезно»). Естественно, школа сорокалетней давности смотрится архаично даже в том же самом контексте — меряются и гнобят ныне иначе — из-за чего Быков пытается состарить настоящее:

Отец рассказывал мне что-то такое из пионерского детства (я поздний ребенок, и мой старик застал времена глубокого совка), так что термин был мне смутно знаком. Я помнил, что это нечто идейное и выборное. До новой пионерии дело не дошло, но быстро к ней катилось.

Вместо работы с современными подростковыми вызовами, Быков выдаёт за них свой юношеский опыт, что, без обиняков, похоже на жульничество. Повадки, атмосфера, быт, увлечения, тон — всё очень номенклатурно, для тех советских, кому повезло. Архаичность рассказа видна даже по лексике: мэн не в себе, мой старик… Спасибо, что без шнурков в стакане.

Безотносительно речевых привычек текст маркирован как в супермаркете. Видно, что он намерен продать:

— Ну и что, — сказал он. — У нас тут без разницы. Пришел — значит, дежуришь. Это школьная традиция.

Слово «традиция» в последнее время объясняло все.

Или:

Второй прием в совет отряда состоялся неделю спустя, когда у Маши Светловой посадили отца. Такие вещи случались в последнее время все чаще, я читал про это еще в воспоминаниях о тридцатых годах.

Текст быстро становится идеологичным, с обязательными авторскими отступлениями: скорее учительствующими, чем лирическими. Лекторская назидательность обычная черта быковской прозы, но в данном случае она застопоривает рассказ, который строится на умолчаниях. Не представляется возможным выяснить, что это за «совет отряда», какая у Борисова мотивация, что такое «Атака дронов» или кто такой этот Мистер Рипер:

Мы как раз получили седьмой выпуск, рассылал ее по подписке таинственный Мистер Рипер, жил он то ли в Израиле, то ли в Португалии и кому-то даже отвечал на письма, я лично видел пару его посланий, предупреждавших о сумрачном и непонятном, но с непременным вкраплением пары точных слов и узнаваемых примет. Игра была очень так себе, но всегда обрывалась на самом таинственном месте, а следующий выпуск всегда начинался с другого, не менее таинственного. Герои каким-то образом участвовали в войне, ходили по разбомбленным городам, искали непонятные артефакты в виде обломков странной техники, инопланетной с виду, и иногда бесследно исчезали.

Быков играет с тревогой, с нарастанием чего-то неизбежного, но из-за индоктринированности его прозы неизбежное очень быстро локализуется — война, фронт, посадки, кровь. Причём локализуется в уже знакомых аллюзиях на 1937 год, что сразу сужает все допущения, а ведь на них продолжают работать художественные средства рассказа! Они с нюансом: Быков крайне силён в статике, как силён в ней любой эрудит. Писателю прекрасно удаются отдельно стоящие образы, лица, факты — например, портрет физика Шатунова — а вот динамика Быкову недоступна, части рассказа закупорены, не перетекают друг в друга. Физик Шатунов появляется только в одном эпизоде, затем исчезает. Весь текст состоит из плотно стиснутых автономных образов, мыслей и ситуаций, которые связывают не потребности сюжета, а воля и эрудиция. Как всегда у Быкова, в таком союзе читатель лишний.

То же самое в плане детальной отделки, сложность которой Быков заменил начальствующим поведением: так надо, поверьте. Мне лучше знать. Это в чём-то сорокинский приём, но, если Сорокин нагнетал необъяснимое до предела, после которого оно вполне могло объяснить само себя, Быков останавливается задолго до и потому выглядит как уездный фокусник. Он напускает загадочности на собрания совета отряда, которые проходят в апартаментах с картинами, где «стояли трое арлекинов в клетчатых костюмах, но без голов» или портретом «человека с длинным лицом, выражавшим крайнее неодобрение». Это детали хоррора, но текст начинался вполне реалистически, предлагая поставить среди подростков поведенческий эксперимент. И вот — фук, обманка. Суть рассказа в политическом призыве.

Под руководством Борисова члены совета отряда участвуют в передаче книг. Они неопасны: шахматные задачки или «Фольклор австралийских аборигенов». Законспирировано, но без революции. Когда в финале Борисов передаёт должность председателя рассказчику, тот спрашивает:

— Но сейчас, понимаешь, я должен спросить. Я примерно догадываюсь, зачем все это надо, но по-моему, любые советы, включая советы отряда, в сложившихся обстоятельствах бесполезны.

<…>

— Наступило время пушек, — сказал Борисов буднично, — и пора увлечь детей не коллекцией игрушек, а плетением сетей.

— Время пушек? — переспросил я, потому что такое совпадение было уж очень неодиданно.

— Время душек, — пожал плечами Борисов. — Время сушек. Это совершенно неважно.

Лексическая таинственность стушёвывает вполне ясный политический призыв: время слов (книг) прошло, настало время пушек (оружия). Этично ли давать подросткам инструкцию? Если что и давать им, то карту. Пусть ищут по ней сокровища или самих себя. Инструкцию дают вожди и кураторы, дают, когда ты добровольно стал механизмом, и, хотя Быков отрицательно относится к завлекале-Борисову, отрицательно он относится и к общественной ситуации, которую требует изменить. Устремлённость рассказа такова, что его автор волей-неволей становится держателем пульта и даже нажимает на нём кнопки. И всё это в дожде, всё это в тумане, где гулко произносятся важные таинственные слова.

А когда посредством таинственного тебе пытаются всучить директиву — это ещё хуже, чем когда ударом в лицо тебе пытаются привить любовь к Родине.

Важной здесь представляется метафора дрона.

Линия с «Атакой дронов» и Мистером Рипером ничем не заканчивается. Быков использовал её как современный ярлык и как крючок, после чего перешёл к обычному для себя менторству. При этом социология дронов переносится на людей: загадочный Борисов — это живой дрон. Он постоянно говорит так, будто через его глаза кто-то смотрит. Что, опять же, может быть прочитано мистически, социально или… политически:

— Внимание, — сказал он — словно и не мне, а тем, кто за ним все это время наблюдал. — Внимание, надо держать себя в руках. Все-таки я председатель совета отряда.

Ещё одна черта быковской прозы — она отбирает работу у читателя, делая за него всё необходимое:

Очень может быть, что у беспилотника собственная воля: никогда не знаешь, что придет в отсутствующую голову.

Соответственно, «Атака дронов» это не компьютерная игра, а как раз «совет отряда», где посредством таинственных, но механических заданий из подростков делают послушных автоматонов. Сам Борисов ширма — он почти не говорит, не очень умный (только немного в математике), бросается никому не известными именами, даже курит не по-настоящему, но одного за другим перетягивает подростков в свой круг. Причём умных и волевых он туда не берёт — главной звезде школы, интеллектуалу Острецову, прямо говорится, что он никогда не станет членом совета отряда. Зато рассказчик — такой же мало чем интересующийся середнячок — «всегда знал», что будет новым председателем.

Что подразумевал Быков? Скорее всего, опять то же самое — власть, её слова, иерархию и сапог. Совет отряда — прибежище для приспособленцев, для тех, кто мечтает стать чем-то большим, но не имеет на это ни смелости, ни таланта. Как и в своём первом романе, «Оправдании», в своём первом школьном рассказе Быков исследует тягу людей к подчинению, к охотному исполнению приказа. Об этом говорят всё те же маркеры. При встрече с Борисовым восьмиклассник грозится:

— Ну вот что, — решил подбавить жару Гороховский, человек скандальный и обидчивый. — Быстро пошел набрал воды, швабра в туалете на пятом этаже, вымыл пол и стер с доски, потом доложился охране внизу и кыш из школы на все четыре.

«Доложился» — очень быковское словцо, изъявительная форма с постфиксом, как бы такая самоказнь, самоконтроль. Мечта любой тоталитарной системы в том, чтобы человек сам обслуживал своё собственное уничтожение. Вот причина, почему рассказчика назначают председателем совета отряда:

С четвертого класса я знал, что со мной можно сделать что угодно, и я не всегда смогу этому воспрепятствовать.

Но раз кружок Борисова — это такой негативный коллектив, отечественная тяга к нехорошему социальному опыту, почему, собственно, совет отряда берётся за «пушки»? Ведь реальность, где «лучше передавать более нужные предметы», уже обозначена Быковым как крайне отрицательная. В ней хватают людей и бряцают оружием, будто на дворе сталинщина. То есть в понимании Быкова борются две негативности? Кровавый российский цикл? Но ведь «совет отряда» можно прочитать и положительно: герои рассказа отчуждены от родителей, те не интересуются своими детьми, и подростки начинают создавать свои собственные формы социальности, где по звонку собирается ватага товарищей. Плетут сеть, в которую будут ловить человеков. Получается, «традицию» борют новые революционеры? Податливые школьники кто угодно, но не подпольщики. Да и сам опыт советского коллективизма тоже был чем угодно, кроме опыта тайны и мистики — вообще-то, даже на уровне теории, это свойство правых, которые упирают на эстетизацию политики.

То есть Быков столь сильно запутался, что опять предпочёл скрыть всё туманом. Взывать в него можно лишь с целью позвать лошадку.

Подростковый ли это рассказ? Конечно нет — он историко-политический, слишком скучный для юных, не бреющих бороды. Тогда взрослый? В таком случае зачем этот неуместный сленг и значимые лишь для школьника вещи? Тем более само повествование… как будто к тебе обращается неумный зарывающийся мальчик. Рассказ словно не понимает сам себя, поэтому покрывается мглой, чтобы за ней никто ничего не увидел. А если и разглядел, то уж точно не то, что нужно. Удобная штука туман!

Впрочем, к тексту существует знакомый ключ.

Дмитрий Быков видит мир литературоцентрично. Следовательно, для Быкова финал рассказа невероятно важен: писатель всегда считал книги самым сильным оружием, и отказ от передачи книг в пользу передачи «пушек-сушек-душек» для него есть жуткий противоестественный поворот. Раз даже гуманист (которым он себя полагает) говорит, что время книг прошло и пора браться за оружие, то в мире (по мнению Быкова) произошло нечто совершенно чудовищное.

То есть для понимания рассказа нужно обратиться к личности Дмитрия Львовича, к его жизни и убеждениям, а если в подростковом жанре и есть нечто недопустимое, так это необходимость знать, что думает о написанном автор пятидесяти+ лет.

Минус ли это?

В том-то и дело, что нет.

В конце концов, прозу Быкова читают только потому, что она его.