Ни горячо, ни холодно

Бодрая проза с ёбкими словами быстро вызывает желание превратиться в муху, чтобы твоё презренное существование поскорее оборвала свёрнутая газета «Кубанская жизнь». Такая судьба кажется предпочтительнее, нежели дочитывать «Краснодарскую прописку» Анны Ивановой (1996).

Это обычная для поколения я/мы проза в стадии дна. Бессюжетная, перечисляющая перепихоны и бары, с обязательной онкологией, смертью бабушки, дедом и дачей, а ещё с настойчивым упоминанием своего телеграм-канала, которому это, впрочем, не помогло. Жанрово текст находится где-то между коротконогим эссе и длинным журналистским расследованием, но вдалеке от повести и даже от разрозненной телеграм-прозы. Для неё не хватило обрывков, наблюдений, опыта, стиля и той капельки мёда, без которой набор случайных заметок никогда не превратится в канал или блог. Произведение из постов написать очень сложно, там, как при выпечке торта, нужно как можно больше тонких коржей, а Иванова раскатывает две постных лепёхи — сначала о том, как пила и спала лирическая героиня, затем пресное, невыносимое философствование.

Когда мне было шестнадцать лет, я целовалась и петтинговала в «Ниве» в -50°С, в семнадцать — в «лексусе», а в двадцать один год в машине еще круче я смогла только распить вискарь с ее обладателем, многодетным вдовцом, который одаривал меня гигантскими букетами роз, и уйти домой спать одной, потому что он всего лишь мне не нравился.

В произведении не то, что нет конфликта, там нет даже координатной оси. Героиня переезжает из Ленска в Краснодар, чтобы в финале переехать оттуда в Москву, но в произведении не образуется треугольник. Основания не закрепляются знаковыми персонажами, спорами или хотя бы краеведческими зарисовками. Только река Лена надёжно определяет север, из-за чего все дальнейшие перемещения героини напоминают луч. У него есть исходная точка и бесконечное скольжение по России, которая оказывается прошита насквозь, сразу в мир лирической героини. Ей гораздо интереснее собственные совокупления и бутылки, нежели Краснодар, который, быть может, чем-то и порадует человека, жившего в нём, но постороннему не скажет ничего кроме общих слов про быстрый рост и жару.

А ведь текст остро нуждался в подробностях, особенно в юге и зное. Они бы смешались с холодом, инвертировав и Россию, и героиню по той оси, которая сразу выпрямила бы сюжет. Вместо этого лирическая героиня остаётся не жаркой и не ледяной, а как бы вообще никакой, скучной и той же без «к», попросту говоря — тёплой:

— Что ты чувствуешь ко мне?

— Тепло.

— Тепло?

Героиня застыла между полюсов, она усреднена и неинтересна, причём всеми силами избегает этого серого современного пата, много матерится и так сквиртует словами, будто на неё надвинута камера. Рассказывая о попойках, после которых следует нежный лирический отходняк, героиня не просто показывает себя сложной, а сразу оконченной личностью, как бы протоколирует все свои деяния, исчисляет себя подчистую. И это страшно, потому что ничего другого кроме плоти и потребления в книге нет. А что-то ведь должно быть! Какой-то остаток! Что-то непотревоженное, не ставшее статусом и постом. Но исчислено и вправду всё. Любимые позы, музыкальные группы, напитки, места… Знаю твои дела: ты ни холоден, ни горяч: о, если бы ты был холоден или горяч!

Из бахвальства это можно было бы обратить в просьбу о помощи, в последний крик утопающего, которого засасывает обманчивое веселье современного мира. Вот Стас из Барнаула, он учится на географа в Питере, вот Николай с удом как пожарный шланг, вот Ева с айкосами и пролонгированный Давид, у нас тут самокруточка, петтинг, вискарик… спасите меня! вытащите же отсюда! я хотела к людям, а не в этот комфортный ад, кто-нибудь помогите, дёрнете за плечо, прочитайте стихотворение..! Тщетно, никто не слышит: какая-то группа выпустила новый альбом, а в небе опять салют. Триповая наркотическая проза берёт ощущением бездны, которую хочет и не хочет познать герой, осознанным падением, откуда протягивают руку, и кажется, что ты, читатель, можешь его спасти. В путешествии Анны Ивановой вместо бездны есть кочка, штык, бугорок, на котором она подскакивает так, будто натолкнулась на беспрецедентную истину:

Кстати, слушать Летова или Янку, куря на балконе в куртке и трусах в Новосибирске, и делать то же самое в Краснодаре — две большие разницы.

Разница ещё вот в чём:

Я побаиваюсь людей с высшим филологическим образованием: как правило, они изъясняются заумными словесными конструкциями.

При этом Иванова сколачивает те же самые конструкции:

При остаточной склонности к пиздострадальческому лейтмотиву можно совсем не сразу заметить даже в своем полотне гармонизирующие тебя атрибуты и прочувствовать их.

После промежных тем следует философия. Она выглядит так, будто Сократа вместо цикуты напоили сангрией:

Люди думают, они о чем-то знают, но в курсе они только того, что им дают журналисты, пиарщики и чьи-то пресс-службы. Никто на самом деле ничего не знает.

Порой всё совмещено:

Я никогда не заходила так далеко, но точно знаю, что банальная человеческая ебля и разговоры за распитием чего-нибудь вкусного — это всегда приятно и роднит сильнее всего остального.

Или вот, сразу как отдельный тезис:

Быть шикарной женщиной — это состояние души.

Натурально цитатки для паблика Вконтакте, что-то триггерное: «Если ты лев, а она не лев. А она львица. Всё чётко. Прайд. Пацан». Казалось бы, так перестали писать где-то в начале десятых годов, но Иванова извлекла из ленских запасников поэтику Сергея Минаева, которую сопроводила матом:

Я люблю и часто вспоминаю этот диалог с моей мамой:

— Как получилось так, что русский язык все же стал твоим кредо?

— Да ебать, хуй знает.

Мат здесь контрастен, так как на вопрос о русском языке (сакральное, классическая литература, столп истины) отвечают снижено и неопределённо, то есть обваливая регистр. Это неумно, так любят делать хулиганы с последних парт. Мат же глубок и труднодоступен. Им нужно пользоваться уместно, в той ситуации, когда его подавленная мощь способна высвободить больше смысла, чем разрешённое слово. Главное в мате даже не выражение, а время, тот миг, когда нужно применить его и только его. Мат — это темпоральная категория, которая изменяет контекст, из-за чего лучшие матерщинники не те, кто овладел большими и малыми загибами, а те, кто ювелирно чувствуют секунду.

Анна Иванова не умеет ни ругаться, ни улавливать момент. Её мат артикуляционный. Он не может усилить ситуацию и лишь снимает неловкость, когда кто-то осмеливается задать важный вопрос. Это защита на очевидный упрёк — рассказывать историю и не планировалось, мы просто курим в трусах на балконе, с которого открывается «невероятный вид на охренительные закаты». Не нравится? Можешь отписаться от «блога». Хотя здесь опять есть лишняя буква.

«Краснодарская прописка» — ещё одна тонкая книжка с большими буквами, бессодержательная требуха современного человека. Но в таком случае почему это написано, почему это издано и почему об этом сказано? Потому что это определённый социологический феномен, аудитория и бабло; проза переездов, необременительной и бесполезной постиндустриальной работы, поверхностных гуманитарных знаний, дешёвого алкоголя и разнообразного досуга, проза времени, когда человек всё меньше нужен реальности и её беспонтовым делам и может наконец-то самореализоваться — петтинговать в «Ниве», а может быть, в «Жигулях».

Казалось бы, это должно раскрывать внутренний мир пусть в скучное, но безграничное, но как же крохотно на этом фоне выглядит человек, как жалко он цепляется за свои взгляды и увлечения, как он боится без них, как ему страшно наедине! И он раскручивает потребительскую спираль, несётся по однообразным пристрастиям и словам, лишь бы не останавливаться, лишь бы не застать пустыню, уже неважно — песчаную ли, ледяную, которая поглотит сразу же как только нога потеряет ход.

Морализаторство? Отчасти да. Но скорее эсхатология — оторопь от того, что можно вот так неинтересно кончаться, всего лишь в теле, в возвратном постфиксе, который умещает всё человеческое в одну только плоть, в скучное измеренное влагалище. Из неё даже бездны не получилось, никто там вновь не пропал. Попользовались и пошли курить на балкон всё равно какого дома и города.

О, если бы ты был холоден или горяч!..