Не уступать на главной дороге

Есть писатели, за которыми тайно подглядываешь — как они там, прыгнули уже или только готовятся? Обычно это малоизвестные молодые люди, в прозе которых что-то потрескивает. То ли заряд копится, то ли рвётся что — и не знаешь, продержится ли всё до того, как рванёт.

Рецензент подглядывал за прозаиком Александром Рыбиным. Он родился в городе Кимры (1983), что должно давать нехилый толчок писательской карьере. Место рождения — та иголочка, которая кольнёт читателя из обильного столичного стога. Тот кокетливый Северск или Пинега, о которых напоминают, переехав в Питер или Москву. Вот и Кимры сработали без осечки, заставив сразу раскрыть рассказ «Старухи-шахидки» (2011). Текст тряский, горячечный. Ещё — нелепый, растрёпанный, с торчащими метафорами. Так пишут очень и очень рано, в двадцать каких-то лет (судя по дате Рыбину было ближе к тридцати), когда находки вроде «круглой дыры луны» кажутся удачными. Под стать стилю был и сюжет.

Левый революционер, устроившись в пыльную оппозиционную газету, сколачивает отряд из отчаявшихся пенсионерок. Он хочет создать «повстанческую армию “бля, старух”», чтобы «разнести с её помощью ржавое неповоротливое государство». Вторая сюжетная линия — любовная, повествующая о том, как герой пришёл к созданию смертниц в собесе.

Каждый день мне приходится слышать лязг государства, значит, где-то вновь случилась беда, вновь покатилась голова невинно загубленного. Управляют государством извращенцы, помешанные на насилии чиновники, чекисты, менты. И они стараются не допускать в свои кабинеты граждан, отгораживаются многими дверями, колючей проволокой и крупнокалиберными пулеметами. Потому что боятся, что посторонние увидят ящики их столов, их шкафы, то, что хранится в ящиках и шкафах — черепа и кости невинно загубленных. Здания государственных учреждений в России, в сущности, огромные кладбища. Кладбища без крестов, без памятников, без ухоженных клумб.

Но куда больше поражает, что сие богатство было опубликовано в журнале «Сибирские огни», который ныне считается очень уж государственническим. Наверное, редакция уловила связь с жуткой «Щепкой» Владимира Зазубрина, первого главреда «Огней». Те же комкующиеся слова, натурализм, пафос… Даже персонификация Революции будто взята из зазубринской повести. Только Зазубрин гениально заземлил Революцию в плоть, представив её как надувшийся мясной бубон, а Рыбин свернул к романтическому идеализму:

Никому из них на фиг не нужно было мое безумие, моя Великая Жертва. И недоступный Идеал не висел над ними вместо солнца… а внутри меня клокотало, разжижало кровь, иногда вдруг выбрасывало в небо или в горы… и потом шел с тоскливым взглядом из-под кепки, а позади — вмятина на небе или горах.

Будучи левоначитанным, Александр Рыбин мог знать и о «Социалистическом коллективе пациентов» Вольфганга Хубера. Этот доктор в 1970-е помимо терапии обучал пациентов боевым искусствам и взрывному делу, втолковывая психам, что здоровье — это «биологистско-фашистский бред». Как и новые левые, лирический герой Рыбина так же разочаровался в революционности пролетариата, но вместо маркузовских маргиналов приискал в жертву своим идеям потерявшихся одиноких старух. Работяги рассказа мямлят и не хотят ничего менять, они трусы и обыватели, а героические старухи — о, вот новый революционный класс! К сожалению, бабок-шахидов в рассказе почти и нет, вместо них опять революционная любовь, которая так разбежалась в Лувре, что остановиться смогла только в стойбище ненцев. О такой чехарде можно много где прочитать, но где же прочесть про самурайских пенсионерок!?

Убеждал ее, что я лучший друг, единственно возможный друг, нарядная новогодняя елка в ее неряшливой и бедной квартире, долгожданный счастливый сон после многих тяжелых суток работы, наконец-то борщ с мясом после месяцев исключительно макарон быстрого приготовления «Роллтон» на обед и ужин, прохладный и по-детски смеющийся ручей в испепеляющей пустыне ее жизни, волшебный единорог, которого она встретила в страшном и мрачном лесу, и теперь я ее спасу.

Всё здесь лишнее, всё может быть легко заменено и подвинуто, но вот эта «новогодняя ёлка в её неряшливой и бедной квартире» указует на тот задор, с которым однажды можно отстукать что-то очень быстрое, летящую какую повесть. На это указывает и тема, и судорожное письмо, и, конечно же, полная несуразность рассказа, не замечать которую способен только настоящий романтик:

Леворадикальная организация стала для меня домом. Стоять в пикетах, расклеивать листовки по стенам ночного города, носить рецепт «коктейля Молотова» в заднем кармане штанов, прорывать оцепление из солдат внутренних войск и ОМОНа, сидеть в отделениях милиции после задержания, выкрикивать до боли в горле лозунги на текущих по проспектам демонстрациях — во имя, ради, для... так можно было обратить ее внимание на себя, приблизиться к ней.

Жаль, очень жаль! Ведь на мгновение казалось — было, могло быть. Но после такой ошибищи понимаешь, что ничего, совсем ничего не было. Образцовый пример, когда случайная оговорка обнуляет художественную достоверность текста.

«Старухи-шахидки» — это плохонький, народовольческий Чак Паланик, дерзкий скорее в стиле, чем в идее. В рассказе есть тот нетерпеливый азарт, с которым молодой талант творит свои первые произведения. Пусть выпирают метафоры, но ведь как нагло, самозабвенно они это делают! «Прилетал белозубо улыбающийся Гагарин, награждал всех пострадавших кольцами Сатурна», — смело, интересно, на вырост. Казалось, нужно только подождать. Год, может быть несколько. И не хватит косяка, чтобы измерить творческий рост. Но год шёл за годом. Отметка почти не сдвигалась. И всё реже читались рыбинские тексты.

Последнее время рецензент за Рыбиным не следил. Во второй половине 2023 г. рецензент всё-таки открыл свежие публикации Рыбина в Журнальном зале.

Что же там нашлось?

Скучные патриотические эссе, путевые очерки, беллетристика. Даже повесть «Царство Пунтленд», с которой Рыбин подавался на «Большую книгу», оказалась переработанными путешествиями, художественным автостопом. Побывав на войне и поколесив по свету, Александр Рыбин ограничился жизненными заметками, которые иногда превращал в рассказ. Проза эта мало чем отличалась от ранней повести «Современный кочевник», с которой Рыбин в 2012 вошёл в длинный список «Дебюта». Повзрослевшего писателя больше волновала военная и социально-критическая журналистика, в которой он добился несомненных успехов.

А дальше случилось вот что.

Данный текст лежал в столе около полугода. То дописывался, то убирался. Перед глазами оставались только «Старухи-шахидки». Сегодня, когда статья была закончена, рецензент стал сверять её и обнаружил, что писателя Александра Рыбина не стало в январе этого года. Он возвращался из Мариуполя и умер как жил — в дороге от остановки сердца. Ещё не зная о смерти автора, говоря о несбывшихся литературных надеждах, рецензент окончил статью так: «Больше можно не следить».

При открывшихся обстоятельствах так заканчивать текст нельзя.

Что же сказать напоследок?

В литературе Александр Рыбин остался свидетелем чужого праздника и чужого горя, хроникёром экзотических мест, память о которых он стравливал в путевые очерки. Прожив отважную свободную жизнь, Рыбин не успел окончить своё путешествие. Исторические сюжеты, свидетелем которых он был, ещё далеки от завершения, а книга о Камчатском крае, которую он хотел написать, осталась незавершённой. Шагая в ногу со временем и даже забегая вперёд, Рыбин так погрузился в современную проблематику, что не успел написать своё главное художественное произведение. Вместо этого он сделал им свою жизнь. Это выбор. Настоящий поступок. И всё же необходимо было взглянуть, как столь богатый опыт при столь очевидном таланте наконец-то преломился бы в большом художественном произведении.

Друзья!

Помните, что ваше заветное произведение за вас никто не напишет. Подавали вы ранние надежды иль долго готовились — сердце, в котором столько поэзии, может вас подвести. Спешить, быть может, не стоит, но прозябать в рутине уж точно нет смысла.

Не уступайте на главной дороге.