Отменили, значит, Кантора нашего

Максим Кантор (1957) представил в Москве новый роман «Сторож брата», но уже в Петербурге не смог повторить столичный успех. Общественность возмутили не только высказывания писателя, но и то, что он заехал в Россию с проповедью, не покаянием.

С 2013 последовательно фашизируя российское общество, Кантор даже не посчитал нужным извиниться. Его интервью в «Литературной газете» до неловкости эгоцентрично:

Впрочем, действительно, мои взгляды уточнялись, десять лет назад многое я видел иначе. Грешен — порой говорил поспешно, в запальчивости, подчиняясь ритму соцсетей. Сейчас я многое бы сказал иначе — или промолчал бы. Сейчас мне стыдно за суету, соцсети я давно оставил. Было бы удивительно, если бы я остался прежним. Эти десять лет изменили многое.

Но дело ведь не в суете. Дело в том, что писатель требовал подпускать русских «дикарей» к культуре только «после медсаноконтроля». Прямая цитата из Facebook’а, который Кантор затёр так же, как затирают наколку. Культура — это, конечно, палимпсест, но русские почему-то отказались есть то, что так усердно производил гомельский акционист из первого романа писателя. Сравнение вышло нацистским не из-за огульности, а потому что оно биовластно, то есть медикализированным языком оправдывает репрессии ради чистоты расы культуры. Странный тон для человека выраженных левых взглядов.

Казус Кантора не в том, что он не нашёл сил извиниться. Можно и без этого. Просто скажи:

— Я был не прав.

Или ещё короче:

— Я ошибался.

Но Кантор увиливает от прямого ответа, ведь сущностно он остался на тех же самых позициях. За прошедшие годы писатель и не менялся вовсе, а так:

Скорее, уточнял свои взгляды.

Видимо, русских нужно не на медсанконтроль, а только на передержку. Поразительным образом Кантор переходит в контратаку, делая из себя жертву тех, кого он годами третировал:

Понимаю, что мои реплики тех лет могут стать поводом для доноса, что делать? Спекуляции всегда возможны, а в годы войны донос на неблагонадёжного приветствуется.

Откуда это? Почему так?

Максим Кантор — это представитель ещё одной этнической советской династии, которая в условиях искусственного дефицита обладала клановыми привилегиями. Этакий важный патриций, который на склоне лет попытался действовать так, как привык — через авторитет и знакомых, но нарвался на осознавших свой интерес плебеев. Оказывается, вот так в наглую уже нельзя, что, вероятно, сильно удивило Кантора, ведь он благополучно увёз в Европу дух 2013-го.

В те года можно было в случайном порядке тасовать слова «идеология», «феодализм» и «натуральный обмен». Как ни поставь — что-то да получится. Поразительная словоохотливость сделала Кантора кумиром публики, которая полагала знание важным статусным отличием. Он и романы писал, как замахнувшийся на эпический жанр middle class. Это делало и всё ещё делает Кантора невероятно чванливым, подчёркивающим своё превосходство в том числе примитивными бьюти-средствами. О, эти фотографии с мужественным красивым лицом, которое чуть присборено бытием: нахмуренное, тяжкое, что-то вынесшее… И в то же время погромщицкое подзуживание: «посмотрите на эту харю, потом на своих детей. Какое лицо больше нравится?»

В художественном формате Кантор всё также груб:

Мы сталкиваемся с простой проблемой: надо ли считать русских — людьми? Или они недолюди, полуфабрикат?

Отрывок пытаются представить как речь самого Кантора, но это художественное отстранение писем, которые с чаадаевской тоской шлют Европе. Тем, наверное, хуже — историософия Кантора всего лишь кухонный синклит с его дурными противопоставлениями, нечто, устаревшее даже в восьмидесятых, не говоря уже о пред четырнадцатых годах. Ругая либеральную интеллигенцию, Кантор повторял ситуацию, в которой та стала возможной, и тем утверждал её вместе с её же проблемами.

Тем удивительнее, что в 2025 году у Кантора нашлись сторонники.

Если реакция Вадима Левенталя понятна — он защищает подопечную книгу, то некий Смоляк попытался оправдать Кантора с непричастных позиций:

Кантор против любой войны. Кантор писатель, продолжающий мысли Льва Толстого о цене человеческой жизни. Пишет, что чувствует, как понимает, осязает — большая редкость для современных авторов.

В 2014 для Кантора всё было однозначно: он считал, что Россия ведёт захватническую, а Украина освободительную войну, и освободительную — можно, правильно. Это у Кантора из сорелевской апологетики, когда насилие угнетённого противопоставляется обезличенному насилию вертикали. Убить из первой позиции можно, это волевой акт, из второй — преступление. Кантор ценил человеческую жизнь избирательно, обозначая тех, кто ему не нравился, в требующих уничтожения медицинско-инсектоидных терминах.

Кантора пытаются обелить как уникального художника, имеющего сложную систему взглядов, но настрой писателя узок и по-ролевому удобен. Кантор изображает изгнанника, который унёс из России свет Просвещения. Он, в общем-то, и пишет о том, как сильно без него всё потухло. Оправдание «всеобщностью» звучит каждый раз, когда очередного русскоязычного писателя ловят на месте преступления. Дескать, он не только Россию бичует, а весь порок. Но разве это так? В современной русской литературе не найти графа Лотреамона, который осмеял бы весь романтизм. В ней не обнаружить Селина, который развенчал бы всего человека. Но почему-то неизменно находятся те, кто развенчивают только русский романтизм и только русского человека.

Это — профессия. Не нужно путать её с талантом.

Второй тезис неожиданно созвучен Путину: «Вы что, хотите как на Украине?»

Так выразился соратник Вадима Левенталя, фронтовик Дмитрий Филиппов:

И да, напомню, что с культуры отмены начинала одна некогда братская нам страна. Там тоже всё неугодное и неудобное поотменяли. Доотменялись до войны.

На Украине не было культуры отмены, так как она требует сложных институтов и развитой инфраструктуры. Вместо неё использовались элементы «Грязной войны», когда нарушители выводятся в серую зону, где не действует закон. Украина руками криминала и улицы репрессировала несогласных, тогда как в России государство более чем лояльно отнеслось к Кантору, чему и воспротивилось общество. При этом оно осталось в правовом поле, где, стоит надеяться, будет пребывать впредь.

То есть в защиту Кантора высказались совсем не близкие по духу писатели. Казалось бы, всё должно быть наоборот: каждый, кто назвался патриотом, все государственные левые, ветераны и члены союзов, обязаны были выступить против Кантора, а все злокозненные либералы броситься «за».

Тем не менее, произошёл раскол. Захар Прилепин и тот промолчал.

Почему?

Потому что настоящее разделение для всех причастных проходит на совсем другом, более глубинном уровне, а именно — на признании статуса от коллег по цеху.

Интеллектуал хочет быть признан интеллектуалом. Писатель — писателем. Европейски образованный человек — европейцем.

Патриотизм здесь вообще ничего не значит.

Как бы кто ни притворялся, всё определяет общность происхождения, взросления, среды, статуса, знания и занятия.

И это было очень чутко прочувственно людьми. Вряд ли кто-то читал огромные романы Кантора, похожие на попытку накрыть дряблым старческим животом пару расхожих истин. Зато было безошибочно понято, что в Россию приехал чужак, который всю жизнь построил на противопоставлении большинству. Он не переживал за наши победы и не плакал над нашим горем, даже не принял бой с тем, кого считал виноватым, а громко обиженно скрылся, чтобы тихонько постучаться обратно.

Ругай «Бессмертный полк» или нет, такого не любит никто.

Возможно, произошедшее с Максимом Кантором — это наш выстрел в Сараево. Наполовину случайность, наполовину неизбежность, после которой перекраивается культурная карта. Будет иронично, если автор непомерных назидательных текстов останется в русской литературе тем, вопреки кому россияне наконец-то начали себя уважать.