Премия им. Катаева (2024)
На рассказы из короткого списка премии им. Катаева придётся взглянуть как на самостоятельные произведения, независимые от подборок или писательского пути. Взглянуть как на автономный текст, который может быть прочитан в одиночестве, без учёта авторских и концептуальных заслуг.
К сожалению, очевидная вводная подрывает многие работы списка. Без сопровождения они выглядят скукожено и нелепо, как выброшенная на берег тина. Чтобы она не пропала зря, соберём её в качестве удобрения.
Маша Гаврилова, «Рыба моей мечты». Издательство «No Kidding Press».
В финал 2023 уже попадал рассказ с похожим названием, но, если «Рыба моя рыба» Анны Маркиной была хороша, работа Гавриловой эквивалентна глистатому лещу из Обского водохранилища. В тексте есть единственное интересное слово — коллежанка, которое писательница на радостях повторяет пять раз.
Рассказчица устраивается следить за рыбами в некий Большой аквариум. Ей нравится золотая рыбка-вуалехвостка, но рассказчица замечает, что от тяжёлого труда сама начинает превращаться в рыбу: на ногах появляется чешуя, в отражении видны жабры. Вскоре рассказчицу увольняют, она приходит прощаться с рыбкой, но ту уже продали богатому коллекционеру.
Рассказ написан под наив, но в нём нет печали лёгкой метафоры, благодаря которой преображается быт. Текст не разымается, не являет повседневную истину. В нём не действуют размытость и сон, как бы весь объём подразумеваемого, т.к. опрощение было заменено упрощением. Рассказчица сама как рыба, но эта отстранённость ничего не выявляет ни внутри, ни снаружи — в том числе языковыми средствами, от силы которых попросту отказались. А ведь наив (от профессионала) ни от чего не отказывается. Он маскирует. В профанном творчестве всегда что-то содержится, скрывается как от эстета, так и от дурака. Но у Гавриловой нельзя ничего прощупать, так как сложнейшее искусство притворства заменили одной только аутичностью. Профанный рассказ и должен выглядеть туповато, но не как ум, а как зрение, как тупой угол зрения, когда смотришь на предметы и видишь их совсем по-другому.
Этого в «Рыбе моей мечты» нет. Даже в названии рассказ пародирует работу моей мечты, где коллежанки, ухаживающие за рыбами, сами надеются продать себя богатеньким коллекционерам. Людей выбирают так же, как выбирают рыб — бессловесных, запертых в аквариумах общественных отношений. Подобные метафоры обожают те, кто привык начинять пустоту смыслами. Но скрепить её всё равно нечем — даже любовь в финале отваливается, не может всё притянуть.
Рассказ провалился именно в языковом отношении. В силе он мог бы выглядеть иначе.
Оценка: 2 из 10.
Андрей Дмитриев, «Четыреста первый автобус». Журнал «Знамя».
Этот рассказ имеет ход, в нём есть покачивание. Под него хорошо размышлять, чем и пытается заниматься рассказчик, которому в автобусе мешает говорящий по телефону пассажир. Мужчина с одними и теми же словами названивает разным людям. Вскоре выясняется, что сумасшедший говорит сам с собой. В финале рассказчик вновь встречает сумасшедшего, но тот в раздражении уходит, наконец-то оставляя первое лицо наедине со своими мыслями.
Если не присматриваться, рассказ Дмитриева кажется легковесным, но по мере чтения он незаметно прожимает взгляд — за ним что-то находится; это просто, но неспроста. Повествователь едет на дачу, где в «кругу домашних, соседей и друзей моей сестры» пьёт чачу и гуляет под яблонями. Всё происходит в «легком дыму мангала», никто не назван по именам, даже деревья посажены «мужем моей сестры на голом поле тридцать лет назад». Какой-то туман, необязательные разговоры, троеточия… сам текст построен как долгий вспоминающий монолог, который обращается к невидимому слушателю («я не знаю, как иначе описать цвет этого загара…», «рост, повторяю, маленький»). Рассказчик будто бы говорит в никуда, чем становится похож на того сумасшедшего из автобуса, который тоже «звонил» в пустоту. Текст населён призраками без очертаний или имён, повествователь пытается удержать их в памяти, но они всё время ускользают, что создаёт печальное потерянное состояние — путешествуют ведь не на дачу, а в воспоминания, к ещё живым. А раз так, сошёл ли с ума тот пассажир с телефоном? Чем разговор с самим собой так уж отличается от разговора с памятью? Тем, что происходит вслух?
Замечательно, когда рассказу удаётся поставить важный вопрос. В этом суть жанра — быстро и верно спросить главное.
Помимо прочего, рассказ написан сильным вызревшим языком, в нём соблюдены все допуски и размеры. «Блядь» удачно заменяется «плетью», «пря» связывается с «докучливой». В письме чувствуется рука мастера, из-за чего весь текст кажется очень личным, таким подведением жизненных итогов. Рассказом перед сном.
Что можно было бы добавить? Начать текст с тире.
Хорошая работа.
Оценка: 7 из 10.
Владимир Лидский, «Маленький и мелкий бес». Журнал «Знамя».
Рассказ выстроен в характерной для Лидского манере, а именно как высокая непробиваемая стена текста, покорить которую не смогли бы даже ахейцы. Штурмовать тридцать тысяч знаков совершенно не хочется, тем более стилизованы они сразу и под старину, и под современные привывания. В рассказе около трёхсот одних только тире, которые должны играть разделительно-интонационную роль, но режут они не текст, а читателя.
Такое ощущение, что в ухо тебе свистит цыган.
Произведение рассказывает об окрестностях белорусского города Лиды, который перед самой войной был включён в СССР. Дородная жена мельника, тоже Лида, случайно убивает своего ребёнка, затем и старого мужа. В хаосе советизации 1939 года этого никто не замечает, а Лида начинает сожительствовать с неким Стахом Рымарём. Он холостит животных, а с приходом нацистов примыкает к оккупантам, обманом убивая узников Лидского гетто. Во взаимоотношениях Лиды со Стахом — как в личном, так и в историческом контексте — пройдёт весь ХХ век.
Это аллегорическая история. Лида «была королевишна», вся ушла в тело, в жизнь, была создана для любви и деторождения, но причитающегося не получила. Женщина попала в плен к Рымарю, который холостил её витальность, как бы истрачивал, всё время тушил, затаптывал, пока окончательно не погубил. Вопрос в том, что олицетворяли собой Рымарь и Лида? Ответить сложно. Рымарь — бес, чистое зло, о чём говорится прямо, но без исторической аллегории это выглядит бездоказательно. Стах не связан с какой-либо политической системой (нацистские зверства он не понимает, считая, что убивать нужно для личной выгоды). Рымарь просто негативная сила, небытие, распад. Лида в таком случае — жизнь, земля, природа, родящая сила народа. То есть рассказ пытается разобраться в истории ХХ века посредством метафизических оснований, но они кажутся необоснованными, не связанными с белорусским и вообще «лидским» контекстом. Такую же историю можно было рассказать на примере немцев Ганса Сатлера и Людии из Людвигсбурга.
К тому же историческая стилизация Лидского фальшивит:
…он чувствовал грядущую боль и уже ощущал удар свинца, мирно дозревающего в обойме люгера;
Боепитание люгера — коробчатый магазин, где патроны подаёт пружина. Обойма же просто устройство для ускоренного заряжания оружия или магазина. Лидский допустил ошибку дилетанта, которая критична тем, что писатель в насыщенном историческом рассказе претендует на знание предвоенного крестьянского быта, тонкостей иудаизма, нацистской униформы, жизни в гетто, лидской архитектуры… Но после такой оплошности малопонятные выражения типа «Хиршел — это же олень, тот самый, который в Берешит Рабба выступает под именем Нафтали» кажутся такими же произвольными. Люгер в рассказе не какая-то досадная оплошность, за которую удалось зацепиться, а важная долгоиграющая деталь. Вскоре «мушкой люгера» срывают золотые коронки. Хорошо придумано, но доверия к тексту уже нет.
Ну и самое главное: зачем Владимир Лидский вообще выложил эту стену текста? Если бы у Лидского был неструктурированный поток сознания, такое бездыханное предложение как у Клода Симона в «Дорогах Фландрии» — это было бы оправдано. Но Лидский ведь пишет нормативно, у него обычное конвенциональное повествование. Так зачем это всё? Да по одной простой причине — иначе история Лидского окажется худосочной и голой, и очень, очень искусственной, а в плотном построении она вроде как претендует на метафизику.
Вероятно, Лидский считает себя онтологом, то есть ищет основания различных страшных явлений в мифолигизированной им местности (в Лиде), но возведённые им стены пока не сторожат сокровища.
Оценка: 4,5 из 10.
Игорь Малышев, «Русский танец». Журнал «Нева».
Самый маленький среди финалистов рассказ, но это ему почему-то не помогло. Поначалу текст держит ритм, добирая объём образами вроде «запаха кофе и кондитерских забав». Рассказчица с помощью танца при «свете августовского заката» заставляет режиссёра Долецкого взять её в труппу. Но в труппе она не блистает и оказывается в мимансе. Это странно: что делать в мимансе подготовленной девушке? Без особых талантов она танцевала бы в «корде», а миманс — это для тех, кто ещё ничего не умеет, уже не может или вообще не хотел.
В общем, щёлкает какая-то искусственность. Что-то не так. Будто миманс — это слово-зацепка, и потому его выставили напоказ.
А потом начинается война. Резко, через многоточие. Рассказ зеркалится: режиссёр Долецкий становится Донецким, а артистка миманса — примой в провале разваленного артиллерией театра:
Мой танец в обрушенном театре получил миллионы просмотров. И вышло, надо сказать, действительно прекрасно. Руины, провал вместо потолка, сияющие осколки хрустальной люстры. Балерина на сцене, по краям которой лежат серые и красные камни. Я хороша. Я просто великолепна. Я двигаюсь, как солнечный луч во льду, как солнечный луч в аду.
В кадре то и дело мелькает подвешенная к квадрокоптеру граната, и это немного мешает просмотру.
В окончании стиль даёт велеречивого петуха. Больше нет «кондитерских забав», которые должны были соразмерно представить войну. Пространство рассказа ничего не расширяет, он схлопывается в спекуляцию, выстроенную вокруг финта с гранатой. «Миманс» не обманул — перед нами не рассказ, а бретелька. В конце она расстёгивается, из-за чего кто-нибудь даже ахнет («Игорь, это так пронзительно! Пишите ещё!»). Но текст остаётся обыкновенным перевёртышем: беспилотник, снимающий балерину, в силу искусства не сбрасывает гранату.
Это не столько душещипательно, сколько затемнённо: граната заслоняет другой, более интересный вопрос. Рассказчица гениально танцевала только в минуты потрясений (когда хотела произвести впечатление на Долецкого и когда театр уже был разрушен), а в обычных условиях выступала блекло. Значит ли это, что творческому человеку необходима встряска? А может, мы не обладаем какими-либо критериями «таланта», принимая за него внешние обстоятельства? И дара вообще нет, есть только невидимое сопряжение силовых линий, которые искрят под обращённым на них взглядом?
Это интересная мысль, но она притаилась где-то за канделябром, в мимансе. Рассказ плох потому, что для Игоря Малышева важным показалось поляризовать банальность, а действительно важное он даже не заметил.
Оценка: 5 из 10. Пять в данном случае — это «никак», фарцовка.
Екатерина Манойло, «Синапс». Журнал «Юность».
Этот рассказ уже разбирался. Рассказ плохой. У него, как при водянке, вздуто брюхо.
Оценка: 3 из 10.
Анна Маркина, «Экзема». Журнал «Формаслов».
Текст также разбирался. Рассказ знаменит нелепой метафорой помидора.
Оценка: 5 из 10.
Маргарита Ронжина, «Ромаяна». Журнал «Юность».
Согласно положению премии «максимальный объем номинируемого произведения определяются в количестве 30 000 знаков с пробелами». «Ромаяна» весит почти 44000 знаков с пробелами на сайте «Юности», а непосредственно в журнальной вёрстке даёт около 39 000. В любом случае, перевес значительный даже при самых приблизительных измерениях. Может, рассказ был подан на премию в сокращённом виде? Но согласно тому же положению:
На соискание премии могут быть выдвинуты только опубликованные произведения.
В других местах «Ромаяна» опубликована не была, только в №3 «Юности» за 2023 г., следовательно журнал нарушил собственные правила. Если с рассказом Владимира Лидского это несущественно (он превышает планку на полтысячи знаков), в случае Ронжиной имеет место нарушение весовой категории — она написала длинную, неспешно разворачивающуюся историю, для которой объём критичен.
Хотелось бы услышать объяснения Сергея Шаргунова.
Что до самого рассказа — это попытка переложить на современные реалии сюжет «Рамаяны». Подобно тому, как Рама с Ситой и братом Лакшманой отправились в изгнание, в рассказе Рома с девушкой Ситаевой и братом Л. (Лакшман переделывается только в Лагман, так что да, Л.) сбежали из дому. Переделка продолжается и дальше, но не затрагивает главного: «Рамаяна» — это учебник жизни, от того, как праведно поступать, до того, как управлять государством. «Ромаяна» же просто аллегорический текст, где разочаровавшуюся Ситаеву похищает ракшас-алкоголь. Некоторое удовольствие доставляет смешение архаичного и современного штиля, когда обращения вроде «правитель солнца и луны» соседствуют с бандитскими разборками, но в целом стиль Ронжиной не более чем пустопорожнее витийство:
Сам побег, внезапный, шершаво сбитый, сотканный из множества неправд, не давал ни вспышки справедливости, ни возможности возвращения. Побег стал и точкой, и запятой, и точкой с запятой, и во всех этих преобразованиях казалось, что туда, наружу, отошел мой дух, а тело, тело лежит там, где и лежало, откуда вышло, в земле, лежит и все ждет и — начала, и — конца.
Образцовое бессодержательное письмо, взаимозаменяемое и опорожнённое, в нём можно длить любые синонимические ряды, либо, наоборот, сокращаться. Это переакцентованное письмо, тире и ударения имеют в нём бóльшую силу, чем само содержание, из-за чего, кстати, оно и перелицовывается: у Ронжиной Ситаева влюбляется в Л., покидая Рому. От эпоса остаются только расставленные тут и там индуистские понятия:
Меньше знаешь — крепче живешь, говорила она мне, запираясь с очередным ночным развлечением, задергивая шторы в своем проходе между наракой и сваргой, пожирая души в этой патале страстей, в этом бессмертии жизни.
Из-за чего рассказ Ронжиной напоминает вот это видео:
Оценка: 4 из 10.
Денис Сорокотягин, «Абы pulvisus (но каждый может дать свое название)». Журнал «Знамя».
Небольшой текст с абсурдным названием говорит о «смерти переживания». Он то отщепляет героя от истории, то обращается к читателю. Рассказ сложен, метафоричен, ломает четвёртую стену. И это вроде как должно пробивать до самого сердца, но вместо этого сидишь и раздумываешь — проникло или всё же нет? Вот это хорошее сравнение, оно прошло? Эта перемена повествования сработала?
А таких вопросов быть не должно. Если они возникли, автор не справился с настройкой сложной прозы. Когда рассказчик предлагает заискать «Juniperus oxycedrus», то минут пять сидишь, разглядываешь можжевельник, хочешь его погладить, потом с трудом вспоминаешь — рассказ? я что-то читал? Возвращаешься, но исповедальный текст о смерти дедушки уже успел отдалиться и стать чужим. А ведь смысл таких текстов в разделении, даже в перераспределении общей судьбы (смерти) среди всех причастных. После чего чуть легче живётся.
В финале рассказ опять достигает желанной пронзительности:
Говорят, что дым из трубы может вернуться, если захочет, обратно в дымоход, но что с ним происходит по возвращении, никто не знает.
Это хорошо. Как и вообще хороша попытка Сорокотягина подобрать слова к смерти близкого человека. Такие слова можно только подбирать, только к ним приближаться, только видеть издалека, но не иметь их, не облекать во что-то вещное. Странность необходима, поломка языка неизбежна, но всё-таки спрашиваешь себя: это ему удалось или всё-таки нет?
А вопросы здесь не нужны. Одно лишь вечное приближение.
Оценка: 6 из 10.
Анна Чухлебова, «Шпицберген». Издательство «Городец».
О рассказе частично упоминалось, но он не репрезентует творчество Чухлебовой — эксцентричное желание впечатлить.
В двушке с родителями живёт молодая пара. Муж томится от быта и жаждет куда-нибудь на Шпицберген. Он хочет оставить найденного в подъезде кота, но тёща не разрешает ему, и муж сдаётся. После чего жена съезжает от мужа вместе с котом.
Это рассказ о том, что подвиг не в испытаниях Шпицбергена и вообще не в опасностях, а в смелости жить свою жизнь. «Здоровенный, плечистый, бородатый» Лёша просто трус, он не может отстоять даже кота, совершить близкий подвиг. В финале Лёша уезжает на Сахалин, но ясно, что там у него тоже что-нибудь отберут — морского ежа или собачку. Рассказчица наоборот совершает поступок, и, не меняя ни работу, ни город становится свободной.
Неплохой надёжный рассказ. Ещё уместный в размере. Приятный сюжет отяжелён чуть избыточным языком. Над ним думали, немного даже вымучивали. Простого сюжета часто стесняются, прикрываясь письмом:
Январский туман что кисель, зевнешь на улице, полный рот наберешь. День вареный, пропащий. В веки хоть по леднику засовывай, не поможет.
О простом надо просто. Это ведь рассказ-трудяга, таким заполняют сборники. Украшательства здесь ни к чему.
Оценка: 6 из 10.
Краткое обобщение.
Из девяти финалистов сразу три от журнала «Знамя», два от «Юности». Второй интересный момент: семь рассказов написаны от первого лица, либо с включением такого повествования. Только «Синапс» Манойло и «Экзема» Маркиной полностью сделаны от третьего. Ещё наблюдение: старшее поколение (Лидский, Дмитриев) ощутимо профессиональнее, сложнее, насыщеннее. Сами темы другие, подчёркнуто взрослые. В среднем возрасте находится только Игорь Малышев (1972), остальные — «тридцатилетняя» молодёжь.
Слабые рассказы: «Синапс» (Манойло), «Рыба моей мечты» (Гаврилова), «Русский танец» (Малышев). В середнячках «Шпицберген» (Чухлебова) и «Экзема» (Маркина). Неудавшиеся рассказы: «Ромаяна» (Ронжина), «Маленький и мелкий бес» (Лидский). Стоящие рассказы: «Четыреста первый автобус» (Дмитриев), «Абы pulvisus (но каждый может дать свое название)» (Сорокотягин).
Из них победителем рецензент назвал бы «Четыреста первый автобус» Андрея Дмитриева. Писателю единственному удалось сложить вопрос. Причём сделать это неявно, в закутах и отступлениях. А Дениса Сорокотягина было бы славно наградить за творческую смелость. В этом прозаике что-то есть. Что — узнаем со временем.
Ну и, конечно, хотелось бы узнать, почему «Ромаяна» вопреки правилам была принята и даже прошла в финал.