Проклятый старый хит

Случай Светланы Тюльбашевой (1990) довольно странный.

Конечно, её новый роман «Проклятая земля» плохой. Но ведь и знаменитый «Лес» был немногим лучше.

У прозы Тюльбашевой вообще слабая конституция. Субтильная, малообразная, скребущая по чужим сусекам, она даже на подшипниках, которые время от времени должны проворачивать остросюжетную прозу, умудряется вертануть всё из посредственности в банальность. Само письмо тоже не может нагнать напряжения, оно однообразно, словно ребёнка-аутиста посадили колотить по перевёрнутой садовой бочке. «Стук ее ног разносился по округе эхом», — стандартное предложение Тюльбашевой.

Тем не менее, «Лес» был редким для российской литературы зверем — бестселлером.

«Проклятая земля» такого успеха не добьётся, хотя композиционно повторяет предшественника с пересечённым к финалу прошлым и настоящим.

Этно-хоррор, ну или этно-триллер до Тюльбашевой писал много кто, уже начала складываться региональная спецификация, то есть рынок подобной литературы был близок к насыщению. И вдруг полный его передел, причём со стороны автора, который пришёл в литературу без помощи её институций. Писательница живёт в Испании, согласно интервью, у неё нет друзей в профессиональном сообществе, она вообще слабо вовлечена в литературный процесс. При всей славе Тюльбашева автор отстранённый, холодно отзывающийся о своём дебюте:

…я отпустила книгу, и сейчас её воспринимаю в общем как самостоятельный продукт, рядом с которым я постояла и хорошо провела время. Но она мне не особенно принадлежит.

Оригинальное заявление. Стоит запомнить его.

Итак, молодая семья собирается открыть в тверской деревне Асташово глэмпинг, но сталкивается с мистическим противодействием местных сил.

В глаза сразу бросается чужеродное слово. Глэмпинг — это обустроенный отдых на природе. Местные в романе не раз дивятся такому извращению, но ведь и сама «Проклятая земля» своего рода литературный глэмпинг, то есть перенос в русскую письменность комфортабельного жанрового шаблона.

Одна из центральных линий романа — преследование ведьм в России начала ХХ столетия, что есть европейский сюжет раннего Нового времени (от конца XV до середины XVII веков). В России охота на ведьм никогда не была системным явлением, да и осуждённые за колдовство воспринимались иначе. Западная ведьма с точки зрения обвинения о чём-то договорилась с дьяволом, имеет место чуть ли не тайная анти-церковь, тогда как русским чёртознатцам редко вменялись демонологические сношения. Причём и за скисшее молоко наказывали не так часто:

Обвинения в колдовстве значительно чаще предъявляются не в связи с обвинениями в порче, а лишь как следствие переписывания, нашептывания или владения текстом заговора.

Ведьмы Тюльбашевой самые настоящие witch, они даже дочерей зачинают в дворце дьявола. В романе действует писатель Игнатов, дореволюционный собиратель фольклора, прообразам которого, судя по всему, послужил этнограф Сергей Максимов. Видимо, из его «Нечистой, неведомой и крестной силы» Тюльбашева и извлекла нужную генеалогию («…девка родит девку, эта вторая приносит третью, и родившийся от третьей мальчик сделается на возрасте колдуном, а девочка ведьмой»), поставив колдовство в гендерно востребованную позицию. На Руси ворожили в основном мужчины, да и сам характер отношений с нечистой силой был во многом комичный. Колдуны всеми силами пытались загрузить надоедающих им чертей, приказывая им считать хвоинки в лесу, а у Тюльбашевой речь о жути, о чистом западном могуществе. Её ведьма изгоняет злых духов по законам голливудского экзорцизма:

Тело мальчика поднялось над кроватью, простыни и одеяла соскользнули, и он парил в воздухе, оставшись в длинной белой рубашке. Мать пела, я не могла разобрать ни слова. Наконец, из мальчика вылетели черные тени.

То же самое с приворотом, который развивается как в фильме «Обсессия», то есть по одержимому пути, хотя в русской традиции чахнет как раз приворожённый, слово «сохнет» буквально оттуда. Человека присушивают, и со временем он сам становится как разрезанное и сшитое ниткой яблочко.

Неподалёку от глэмпинга находится заброшенная усадьба графа Астафьева. Это образцовый готический адрес с призраками. Для того, чтобы представить дворянское родовое гнездо в качестве закрытого замкового пространства, Тюльбашевой приходится архитектурно изувечить его — дом Астафьевых трёхэтажный, с просторным холлом, откуда по винтовой лестнице можно подняться к расходящимся комнатам. Ещё есть подвал с долгим подземным туннелем. О сопутствующих постройках вроде конюшни говорится мельком. Усадьба упрощена до особняка, большого, отдельно стоящего дома, в котором удобно расположить пугалки. Сразу теряется вся сложность поместья. Русская усадьба всё-таки про социальную вину, поэтому в ней так важны хозяйственные постройки со слугами.

Тюльбашева умудряется смешать даже название. «Проклятая земля»… в русской культуре речь скорее шла бы о нечистом, гиблом, ну или проклятом месте. Грамматика западного этно-хоррора часто предполагает тотальную, природную порченость земли, в ней что-то принципиально извращено, образно говоря это негативная онтология, как, например, у Ширли Джексон в «Призраке дома на холме», где Хилл-хаус изначально был возведён злым. В русской традиции порчено место, там что-то однажды случилось, и с тех пор оно стало злым, но чтобы вся сущность — мать сыра земля! — оказалась опасной, карающей? Чистую, оберегающую землю Тюльбашева делает гневной, не прощающей ничего мачехой:

Ведьмы черпают силу из земли и с ней неразрывно связаны, они лишь сосуд, через который сила льется в мир. Мать разгневала землю, когда забрала у нее мертвеца, когда посягнула на чужое, когда возомнила себя всемогущей, и сама земля пришла за ней.

Это тоже западный, эколого-феминистический сюжет мстящей природы. Что уж говорить про столь сложные материи, если роман полон подобного:

Таким детям забивали колья в сердце и хоронили, а они колотились в крышку гроба, кричали и звали родителей. Это все вариации легенд про зомби, сотни их, рассказывали по всей России.

Ну да, всем известная русская нечистая сила: кикимора, леший, домовой и зомби. А вот так, по мнению Тюльбашевой, выглядит бедная крестьянская изба в начале ХХ века:

Они бедные были, всего две комнаты. На печи лежала больная старуха, кричала — кыш, кыш, как курице. В хозяйской комнате кто-то визжал, но что там происходит, не видно было — дверь прикрыта. Мне не по себе стало, я замерла посреди маленькой пыльной горницы…

Межкомнатная дверь в избе. Двухкомнатной избе. С пыльной горницей (то есть светлым парадным помещением). Вероятно, имелась в виду изба-пятистенок с сенями, но какая же это тогда бедная семья?

И не было бы беды, если бы Тюльбашева писала про какой-нибудь Ланкашир, но для готического хоррора она зачем-то выбрала Тверскую область. Как если бы По перенёс особняк Ашеров из английской сельской местности в Техас. Писательница пыталась что-то сказать про Россию, про деревню, аристократию, средний класс, это в том числе актуально-социальный роман о передаче травмирующего опыта, но из-за того, что вместо прицела Тюльбашева использовала стебель борщевика, она выжгла себе роговицу. «Проклятая земля» — это устаревший роман, огромный шаг назад, когда подобные истории писались в России по заморским лекалам.

Роман вроде как должен пугать заброшенной усадьбой, призраками, ведьмой, маленькой девочкой в рваном платье, но реально страшно лишь за финансовое благополучие семьи, которая продала своё жильё, чтобы открыть глэмпинг и, кажется, вот-вот прогорит. А когда перед самым открытием начинаются проблемы с электричеством, сердце вообще замирает. Какие сто лет назад умершие дети?! Проводка!

Тюльбашева будто всерьёз считает, что её шаблонные ходы, герои, интрига — это дико интересно и ново. Так бывает у нечитающих людей. Например, у фантастки Ольги Харитоновой. Подобная невыразительность имела бы смысл, если бы плоскость вдруг вспучивалась горой, будто автор, как Архимед, нашёл точку и перевернул мир, да и сама эта точка оказалась возможна лишь потому, что всё описанное прежде было невыносимо привычным. Но нет, Тюльбашева не делает ничего подобного.

Вот приезжают москвичи в подозрительную деревеньку, ловят её заезженные намёки из шебуршков и детских голосов, а пугануть-то можно по-настоящему. Чего не будет в такой деревне? В ней не будет кладбища. Это хорошо уже только тем, что обычно пугают как раз погостом, а тут его нет. Куда делся?

Если бы Тюльбашева хоть немного прорабатывала роман, она выстроила бы Асташово через такие многоуровневые детали. Деревенские, выглядя вполне современно, могли бы в пандемию по-старинке опахать поселение, ну или, уже освоив автомобили, по-прежнему окроплять скот в Егорьев день. Вместо этого ходят и таращатся суглобые бабы в платках. Это и в поликлинике увидеть можно. Пугает странное в обыденном, невозможность рационально выявить мотив, такая ситуация, когда наш опыт вдруг оказывается бесполезен, и на миг приходится допустить мысль, что мир устроен совсем иначе.

А сам по себе подвал не пугает. Там только лопаты да грабли, которыми зачем-то гремят.

Возвращаясь к тому, почему Тюльбашева отстранена от своего дебюта.

Похоже, она просто не понимает, что сделало «Лес» таким успешным. Это нормально. Автор этих строк тоже не понимает. Конечно, «Лес» прежде всего попал в чаяние рынка, но ведь этот презренный дротик ежегодно бросают десятки авторов и авториц. Почему не «Чёрная изба», «Саспыга», «Убыр», «Пятно», «Сгинь!», «Верховье»? В «Лесе» есть определённая изобретательность, книга совпадает с аудиторией в запросе на гёрл пауэр, и всё-таки этого недостаточно, как будто всему виной магия дебюта, это прекрасное, во многом случайное волшебство.

Я люблю “Лес”, но мы давно разъехались, он живет своей жизнью, мы не звоним друг другу. А “Проклятая земля” — это часть меня. К тому же, я считаю, что она объективно гораздо глубже и сложнее, да, из-за этого она тяжелее для восприятия, но если человек в принципе не понимает, что Земля интереснее, он, ну... не буду развивать эту мысль.

В популярной музыке есть понятие one-hit wonders. Наверное, как-то названо и понимание, что ты нечаянно написал свой хит и больше его не повторишь. Вероятно поэтому Тюльбашева так тщательно переносила в Тверь западные шаблоны, делала всё зависящее от мышки, чтобы создать проворный, востребованный хорророк. Как-никак писательница долго работала в про­дакт-ме­неджменте. У неё вновь получилось чисто рыночное поделие, но уже с оглядкой, когда хотели дротом в десятку, а попали даже не в два или три, а в металлическую оплётку. И уже ясно, что в первый раз просто повезло, что больше звёзды так не сойдутся, теперь придётся вкалывать, как и все. Увы, мечты о глэмпинге так легко не проходят.