Жестокая сентиментальность Захара Прилепина

Статья Анны Жучковой о романе «Собаки и другие люди» удивляет тоном, похожим на партийную проработку. Чего только стоит вот этот трибунный возглас:

Однако многие читатели не видят гнилой сути прилепинского текста…

К сожалению, обличительный тон не позволил статье увидеть собственные ошибки:

Это теперь Прилепин за все советское, а в 2014-м получил за «Обитель» «Большую книгу».

«Обитель» полностью просоветский роман: Прилепин занимается в нём оправданием репрессий, понимая их как очистительное страдание, снимающее грехи жертв и палачей. Марксиста, конечно, напряжёт такая вот метафизика, но с помощью неё Прилепин пытается отделить репрессии от советской истории, дескать, они были предопределены не большевиками, а бытием. Через это огненное горнило нельзя было не пройти. Интересный факт: имя Сталина ни разу не упоминается в самом романе, лишь в приложениях к нему. 1929 год, всё само ещё, по чужой инерции.

Неточна статья и к роману в рассказах «Собаки и другие люди»:

Начинается этот жуткий метасюжет с рассказов про сенбернара Шмеля. Вначале хозяева держали его на свободном выгуле и по ночам он терроризировал жителей деревни:

Складывается впечатление, что Шмель куролесил с ведома хозяев. Это не так:

Как только закрывали двери и тушили свет, Шмель по огромному сугробу взбирался на крышу сарая, а оттуда спрыгивал в такой же сугроб — на улицу.

Когда семья узнала о ночных приключениях, то сразу же вычистила двор, а потом, поднакопив денег, поставила надёжный забор. Всё это время я-герой Прилепина боролся с попытками Шмеля выпорхнуть на улицу, но привязывать пса всё-таки не стал — запомним этот момент.

Натягивания нужны Жучковой, чтобы представить роман Прилепина в качестве абьюзивного текста: по отношению к русскому народу, семье героя, другим собакам. С учётом того, что роман вызвал всеобщее умиление, это смотрится неожиданно и… обоснованно. Просто нужно немного сместить акценты.

Нет, «жестокость и боль» не являются «основной эмоциональной палитрой» произведения, а «убогие жители деревни» не вызывают у автора «презрительную брезгливость». Это не соответствует фактическому материалу.

Всё гораздо хуже.

Просто Прилепин так любит и так покровительствует. Это его авторское отношение к миру: хозяйское, защищающее, владычествующее. Он не думает кого-то травить. Он хочет вести за собой, принудительно оберегать. Поэтому «Собаки и другие люди» книга действительно неприятная, эгоцентричная, поглощающая. Прилепин в ней приручает читателя вполне дрессирующими приёмами: чередованием удара и ласки.

Возможно, так кто-то уже сказал, но стиль Прилепина можно назвать жестоким сентиментализмом.

Сочетание грубоватой эстетики с пронзительной эмоциональностью, где внешняя неприступность лишь подчеркивает внутреннюю уязвимость. За резкостями языка сразу расположен лиризм, ностальгия, жалость к человеку, природе, миру. Чем суровее описание, тем сильнее сквозь него прорывается нежность.

Так работает отмеченный Жучковой диссонанс между «жестокостью и сюсюканьем», но, конечно, не в сложной коммуникативной логике Г. Бейтсона, а во вполне простом, почти дворовом смысле. Мотив сентиментальной жестокости, пожалуй, ведущий мотив нижнего этажа русской культуры, её любовно-ментовских сериалов, шансона, воровской мудрости, пацанской этики... Из песни, которую знает вся страна:

Мурка, ты мой Муреночек
Мурка, ты мой котеночек
Мурка, Маруся Климова
Прости любимого!

Сентиментальная жестокость закрепилась в отечественной культуре во времена модернизации, когда деревня начала массово перетекать в города. Именно тогда, к примеру, возник жанр жестокого романса, сочетавшего темы жертвенности и преступления, раскаяния и гордыни. Не зря хулиганивший в тех годах Есенин приглянулся Прилепину аж для целой книги. Опять же, превозносимый прозаиком Сталин — классический образчик сентиментальной жестокости: известно, что на старости лет он много помогал друзьям по детству и вообще «размяк».

Как это конкретно работает в «Собаках»?

Семья я-героя переезжает в глухую деревню, где обитает шесть групп персонажей. Все они то уродливы, то душевнобольны, то нелюдимы — Жучкова видит здесь насмешку над русской деревней, но Прилепин занижает соседей лишь для того, чтобы их можно было спасти. Об этом первый рассказ, «Праздники святого Бернара»: сенбернар Шмель тайком обходит все шесть домов, каждому являясь как чудо. Налицо надуманность ситуации: сумасшедшим дебелым барышням пёс приходит в качестве «жениха»; что-то новозаветное проглядывает в том, как пёс вламывается в хлев к рожающей козочке четы Слепцов. Прилепина не смущает, что библейские значения для собаки всё-таки великоваты, ведь это Его собака. Не волнует я-героя и то, что пёс в своём благовесте топчется по упавшему алкоголику, сносит табуретку со старыми лекарствами, разбивает салатницы с едой, опрокидывает чашки и черпаки — погром описан скорее умилительно, как шалость большого ребёнка. Непрошенная забота лишь первый акт этой странной мистерии. Я-герой с сенбернаром не просто живёт рядом со страждущими людьми — он назначает пса тайным спасителем, незваным мессией деревни.

Разве кто-то приглашал лохматого «ангела» в хлев? Нет, но Прилепину пёс важен как вестник чего-то высшего, даже если на деле он просто огромная неуклюжая громадина, крушащая всё вокруг. Я-герою хочется верить, что даже безумие можно осчастливить собачьей мордой! И самое грустное, что читатель тоже верит в эту игру. Разве не трогательно, когда большой пёс «исцеляет» несчастных? Разве не прекрасно, что кто-то, наконец, принёс свет убогим?

Но ведь это и есть формула сентиментальной жестокости: сначала сделать людей нуждающимися (сирыми, больными, беспомощными), затем осчастливить их своим вмешательством, после — любоваться последствиями нанесённой тобой доброты.

Прилепин всегда был присваивающим писателем. В новом романе он притянул соседей, природу, животных, даже назначил ангелом-хранителем своей семьи убитого в теракте Сашку Злого. Рядом с Прилепиным нет самостоятельности, он заставляет окружающих вращаться вокруг него в качестве нимба, из-за чего персонажей его автобиографической прозы хочется расковать.

Более чем красноречивый отрывок:

— Крысиный яд… Ну, ничего. Сильный мальчик. Любой другой бы умер сразу. Кто сразу не умер — умер бы по дороге, пока вы везли своего чёрного богатыря… Пришлось делать массаж сердца. У вашей жены, кстати, интересные в этом смысле навыки. У неё никто не умирал?

«Я», — захотелось ответить мне, но догадался смолчать.

Вот так герой идёт извиняться за убийство своим питомцем козы:

Скрепя сердце я отправился к соседям, державшим коз.

Я долго репетировал извинительную речь, то решая рассказывать всю историю Кая с детства, то — лишь с утра этого дня.

«Может быть, рассказать им сначала про себя?» — задумывался я.

Я-герой представлен безответственным хозяином, который часто спускает псов с поводка. Он ради шутки пугает сенбернаром байдарочников, которые не знают, что пёс добродушен. Покровительственно отмечает, что оплатил покусанному его собакой «врача, такси, лекарства и дал денег поверх того». Власть и благодушие, удар и широкий жест — всё по заветам брутального сентиментализма, где даже извиняться нужно так, чтобы показать кто здесь главный.

На уровне лексики (особенно действия) всё тоже маскулинно: герой постоянно что-то «сшибает» или «ломает», показывая всю свою ширь, неуклюжую грозную медвежатость, которую, конечно, нужно любить, но которую стоит и опасаться. Жесткость и нежность — любимое сочетание гуманитарных женщин в возрасте, основы прилепинской аудитории. Писатель радует её порыкиванием умного зверя, то непреклонного, то беззащитного, как в сцене у реки, где герой сначала тащит за собой пса:

— Ну-ка, со мной. Это приказ! — прохрипел я, и поволочил его то за ошейник, то за ухо вдоль берега.

А затем, сильно поранившись о корягу, забывается в пьяном беспокойном сне, свернувшись голышом на песке. Ну как такому не простить всё?

И хотя резкое переключение между требовательностью и жалостью является манипулятивным приёмом, исполнено всё безупречно. Пожалуй, ещё никогда проза Прилепина не звучала настолько пронзительно. Он сложил роман из тонких стрел-предложений, чья образность навострена так, чтобы попадать прямо в сердце. Это лаконичный язык многомудрого мужа, чуть патетичный, о многом умалчивающий, но в любом случае что-то вынесший, осознавший. Каждая фраза будто выточена из горького мужского опыта, из той самой русской радости и тоски, что витает между строк, как дым над осенним полем:

…Утром в комнате запах был — словно там ночевал чистый помыслами юноша, ангельской, должно быть, природы, у которого в тёплых волосах вкус мороза.

Ни эпитетам, ни метафорам не получается отказать в точности. Прилепин лучше всех в современной литературе понял силу воздействия на русского читателя сентиментальной жестокости. Он водит его по основным есенинским локациям: природе, деревне, застолью, эмоционально вымогая реакцию. Этакое раскачивание между болью и поцелуем: ударил — прослезился, унизил — приласкал. Эффект достигается то стилем:

Вид он имел грешный и блудливый.

…так в любую войну выглядят мародёры и насильники. На человеческих затылках будто бы подраспускают тесёмки, оттого их щёки, губы, лбы чуть оплывают, меняя привычное своё расположенье, а потемневшие бесстыжие глаза скользят, не в силах остановиться ни на одном предмете…

То ситуацией, где боец пожалел противника и получил пулю от его напарника:

Пуля вошла ему рядом с глазом, пробила череп и выглянула наружу за ухом. Она должна была его убить. Но Господь провёл пулю так, что она не коснулась мозга, лишь изуродовала лицо и ослепила человека на один глаз. Он остался жить.

Единственное, Прилепин слишком уж погрузился в отыгрыш матёрого волчары, который всё понял даже про насильников и мародёров, хотя сам не приговаривал и не убивал их как тот же Стрелков. Прилепин — это всегда поблизости от чего-то, но о себе он пишет так, будто всё это только вокруг него. У Прилепина ведь не чистый типаж. Он прошёл путь от Евгения к Захару, то есть от интеллигента к крестьянину. Вроде и «мент», но при этом с филологическим образованием. Вроде и воин, но не такой, как сотни тысяч сегодняшних. Эта разница неприятна не тем, что она есть, а тем, что её попытались заретушировать, скрыть. Получается, она так важна? Для мужчины, наверное, да, для писателя — точно нет. Прилепин кажется прозаиком, в котором мужское губит художественное. Почему-то это можно было простить Лимонову, но с Прилепиным так не получается. Наверное, потому что он слишком много замечает по отношению к себе, а Лимонов не замечал ничего кроме случая на Манхэттене.

Так, весь роман «Некоторые не попадут в ад» — это как раз «замечание по поводу себя».

«Собаки и другие люди» продолжают ту же линию. Роман построен на эстетике, в которой трогательное и беспощадное сливаются воедино, создавая эффект эмоционального удара. Читатели, которых таким образом поколотили, вполне могут принять манипуляцию за собственный душевный порыв, но, если присмотреться, можно заметить, что Прилепин описывает деревню, людей и собак прежде всего с любовью к самому себе, а потом уже ко всем остальным.

И что самое главное.

Жестокая сентиментальность Прилепина — это не приём, а мировоззрение.

Отсюда любовь к Есенину, ранней советской эпохе, Сталину, народному понизовью, левым проектам, классовому Христу… сентиментальная жестокость всегда оправдывает насилие посредством высоких чувств. И ведь это работающее, прельщающее оправдание! Когда в «Обители» показывается, что один и тот же человек может быть одновременно и жертвой, и палачом, Прилепин не разрешает сию двойственность, а просто фиксирует её в качестве нормы! Нужно ли говорить, чем это опасно?

Писателю не хватает психологической честности Достоевского, который претворил хорошо известный ему мир сентиментальной жестокости в фигуру Родиона Раскольникова. Вероятно, никто в русской литературе так точно не выразил народную тягу рыдать над сокрушающимся убийцей.

Нам почему-то кажется, что в финале Раскольников раскаялся. Мы об этом помним, мы уверены в этом. Раскольников покаялся! Он же там с Соней в остроге, преображённый и сияющий как святой…

Но Раскольников не раскаялся.

В романе этого нет.

Мы же готовы считать иначе, додумывать, предполагать.

Что очень многое объясняет как о нас самих, так и о Захаре Прилепине.