Сердце в лаковом тренче

Ещё в дебюте Анна Чухлебова (1990) заявила о себе с той лихостью, которая обещала что-нибудь растрясти. Неудержимая, яркая, с явно беззащитным трепетным сердцем, Чухлебова будто специально колошматила в станичный свой чугунок, чтобы и не напал никто. Это сулило важное.

Прошли годы, и Анна Чухлебова начинает свой новый роман так:

Влажная, как вздох средь плача, осень. В фиолетовом лаковом тренче иду. Охают под моросью листья: зеленые, желтые, красные. Светофор приказывает остановиться. Мимо прохожий:

— Красивый плащ!

Светофор говорит идти. Седые кудри Пушкина, лавка с выбитым деревянным зубом, аллея. В городе все молоды и нарядны. И суетливы. Морось собирается в капли и туркает людей в темечко. Мне-то что. Намокнуть — меньшее зло в мире.

Если остановиться, капли на лаке тренча — как крошечные глаза. Продолжишь движение — и глаза вытекают.

— Девушка, а где вы такой плащ купили?

Где-где — это всё подружки насоветовали, вся эта блеклая туса с мятыми глазами. Именно там считают, что писать нужно вот так красотно, с эллипсисами, без отдыха на обочине, но, когда дело доходит до необходимой метафоры — случается «выбитый деревянный зуб». Не хватает только костлявых деревьев. Сам отрывок типичное путешествие по визуальным меткам: рубленные фразочки превращают повествование в шагистику, а прозу — в плац, где громко припечатывают слова. На марше Чухлебова сразу же теряет индивидуальность, оставаясь собой только когда «туркает в темечко». Аллитерация передаёт отрывистый, стучащий звук, будто и правда долбят по темени. Хорошо! Опять что-то лихое, диалектное. Но в остальном это просто «вытекающие глаза».

«Вдовушка» написана примерно вот так, очень надуманно, косметично, что-то живое в романе зашлёпано штукатуркой, и приходится ковырять. Со временем текст становится чуть свободнее, в нём появляются спокойные и даже красивые места, что подтверждает — в самом начале Чухлебова хотела поразить, надушившись, как старая женщина. Стиль писательницы внутренне зажат, не уверен, и потому напоказ разбитной, даже вульгарный, дескать, я ничего не стесняюсь, все мои пороки — это мои достоинства. Что могло бы придать шизинку, но лишь закупорило текст, сделало его одинаковым, повторимым.

У тридцатилетней рассказчицы от генетического изъяна умирает обожествляемый ею любимый. Героиня пытается заглушить боль случайными знакомствами и совокуплениями, на фоне которых мелькает нарезанная киноплёнка воспоминаний. Вот здесь гуляли, здесь фильм смотрели, здесь баловались. Всё это густо покрыто стенаниями. Целый роман рассказчица наматывает кишки на краник, в котором давно отключили горячую воду: слова и метафоры не ошпаривают читателя, а напрасно гудят в пустых трубах — часто, кстати, фаллопиевых:

Знаете, Даниил, у меня от воздержания ноет лобковая кость, да и чувство, будто внутри к тому же что-то оторвалось, оторви и выбрось, сожри, убей.

Жанрово это литература травмы, которая в 2025 году выглядит так же архаично, как и важный для романа ковид. В наличии мат, наркотики, битое детство, галлон спермы, гроб, кладбище, пидор. Хотя нет, пидора нет — книга-то патриотическая. В ней жених приехал, поэтическую чернуху привёз. Исчерпывающая цитата: «Конфету дадут — и маму ебут». Очень быстро становится понятно, что автор промахнулся с жанром. В автофикционном исполнении «Вдовушка» получилась бы куда лучше, с теми простительными закидонами, которые всегда проскальзывают в прямой речи. Увы, роман свободен от эссеистики и поэзии, документальное в нём охудоженно, это ритмизированный искусственный вопль о травматичном событии, прикрытый как языком, так и нежеланием напрямую говорить о себе. Обычно в травме автор разоблачается, как-то распутывает генеалогию своей боли, но Чухлебова просто хлобыщит дверью по пальцу под инди-рок «The Velvet Underground». В своём экстравагантном письме она очень скованна, напряжена, не способна превратиться в эмоцию, в страсть, хотя пишет как раз об этом. Она как бомба, которая не может взорваться, но зачем-то продолжает отсчёт.

Из шестидесяти пяти глав романа примерно пятьдесят посвящены воспоминаниям о любимом, сценам из жизни с ним. Поначалу радостные, к финалу они опечалены близкой смертью. В следующей главе всё по новой. Сюжета нет, вместо него работает наблюдательность, которая так и не выводит к важным бытовым или бытийным заключениям.

Итог подбивается вот такой:

Один любимый умер, второй и не любил, не кончила сама, кончили внутрь, очередной одинокий вечер, даром, что подсвеченный петербургскими фасадами, — все вводные звучат так, что впору удавиться с тоски, но мне отчего-то стало весело.

При этом Чухлебова придумывает кое-что диковатое. Она присовокупляет к лобковой кости метафизику, причём плохого мамлеевского извода, когда рядом с Россией пишут слово Бог и ещё Много Слов С Больших Букв, дабы все точно уверовали.

Может, ты и не в курсе, но вообще-то слово священно, слово это такой Бог. Раз уж мы говорим по-русски, наш Бог — русский, и я так и скажу, можешь сразу же записывать меня в шовинисты. Записал уже?

Зачем подобные вспышки в насквозь артистическом тексте? «Вдовушка» — это история об одержимости чувством, нежданные проблески патриотизма здесь совсем чужеродны, если не сказать неприятны. Они глупы и наглы, даже не задиристы, а как бы притворны, так мог бы уверовать прохиндей. Чухлебова хоронит свою героиню под слоем лаковой поэтики, уличных лозунгов и глазированной метафизики. Весь роман — как размазанная по салфетке помада.

Ещё хуже с войной. Она норовит отслоиться от романа, но Чухлебова насильно приклеивает её, как вполне себе беспечный Ростов к Мариуполю. А вот ковид, наоборот, хорошо смотрится в тексте — тема прогрессивная, одобренная, от неё страдать получается вполне естественно. Но СВО явно прикололи скрепочками. Так, в главе «Джонни» рассказчица выслушивает беженца с Донбасса:

— Не понимаю, какого хрена они всё это начали. Точно дед таблетки забыл. Ну а я тут при чем? Почему я должен убивать? Или сдохнуть?

Я молчу. Не скажешь же вот так живому человеку – «Иди и умри». Отправлять убивать других тоже было бы странно.

Вскоре героиня приходит к выводу:

Думаю, что если б я была мужиком, то пошла бы. Среди ныне живущих я всерьез люблю только Россию, хоть какая-то рыбка хвостом в сердце бьет. Такое я бабье кромешное, даже логика убийства ищет корешок — в любви, без него — не растет.

Непрожитый пафос всегда смешон. О сложном Чухлебова говорит слишком высокопарно, с резкостью к нему не причастного. К слову, произведение звучало бы логичнее, если бы повенчанная со смертью рассказчица действительно отправилась на войну — так-то есть даже женщины-штурмовики, не проблема. Хотя рассказчица предпочитает совсем другой штык:

Но раз уж мы пока живы, надо ебстись, — и я позвала Тимура, и висела на нем, как обезьяна, и жадно щипала за пышные щеки, и так его любила. То был нервный день: объявили о присоединении четырех новых областей. В семь по Москве — саммит НАТО. Я не разрешила Тимуру смотреть новости, пока не кончу, и как-то кончила, не фантастически, но нормально, здорово кончила, а в новостях мы увидели, что наглеж нашей бедной страны пока проглотили, и прямо сейчас нас не станут, скажем, бомбить.

Всё настолько надуманно, что хочется понять причину этой вызывающей осиной окраски. Ответ приходится извлекать из стиля. Всё-таки роман подчёркнуто эстетский, самовлюблённый, он делает ставку на язык и куда тот может проникнуть. Достаточно быстро подбирается первый ключик:

На свадьбах всегда танцуют, собравшись в кружок; может, это всего лишь дань древним солярным символам. Я поделилась мыслью с Сеней, он смешно закивал: «Знаешь, моя мама тоже думает, что на солярке ездит только что-то древнее. А на солярке сейчас и мерседесы еще как».

Отрывок построен на наблюдении и его юморизации. Наблюдение самоочевидно, так как круг базовый солярный символ. Юмор очень натужный, после такого молчит зал. Но главная заковыка в интонировании смысла. Современные люди танцуют в кружке, когда им неловко или когда неумеючи. Так что это не мы вслед за древними, а человек как человек. То есть из круговой толкотни вполне можно было извлечь в чём-то даже трогательный результат. Но экзальтация Чухлебовой мешает её художественному видению: она не зрит за текст, в те глубины, которые должен взбаламутить писатель, а бьёт по поверхности так, чтобы всех обрызгало.

Быстро находятся примеры того же свойства: неточное наблюдение → слабый вывод:

Человечество получило от бытия бесценный дар, но только он — чемодан без ручки. Нести невыносимо, а если оставишь его за спиной — потеряешь себя. Вот все и кружат вокруг чемодана, как идиоты.

Ещё:

Мне кажется, что лес похож на санитарку в белом халате. Но человек уже не в силах справиться с нами, и в медработницу нарядилась ризома.

Сравнение вроде бы неплохое, но слово «лес» мужского рода, да и по контексту там сосны, поэтому лучше бы подошёл «санитар», но с санитаром как-то всё глупо звучит, будто уже из дурки пишешь и приходится делать с разрывом. В любом случае, всё портит ризома, которая нарядилась в медработницу. Ризома, если что, это постструктуралистская метафора корневища, означающая спутанную систему, противоположную упорядоченной структуре. В какую медработницу нарядилась ризома? Что это такое? Это не деревья, не переплетение ветвей, не кустарник, даже не корни, это мочковатые побеги всякой сорной травы, которую зимой в принципе не видать. Значительную часть своей книги Делёз и Гваттари посвятили господству дерева и критиковали лес как метафору иерархического мышления. Ну не к месту здесь ризома, не то.

И вдруг понимаешь в чём дело.

Анна Чухлебова просто не слышит текст.

Она пишет ярко, на разрыв аорты, но в целом, вот как вообще — без понимания собственных слов. Это как в беспорядке бить по клавишам — рано или поздно угадаешь мелодию, хотя ноты так и останутся для тебя недоступными. Во «Вдовушке» именно так: из неё можно набрать множество кратких удач, но в плане самого письма это полный фальшак.

Ну не слышит Чухлебова:

Цугцванг — это как стрекоза залаяла. Звук слова несет его смысл.

«Цугцванг» — это тяжёлое, двусоставное слово, «стрекоза» — лёгкое, юркое. Цуг-цванг: так звучат вагоны на сцепке, когда их чуть подбрасывает стык рельс. Причём здесь лай стрекозы? Хуже того, не при делах оказывается весь роман. Он даже не то чтобы «литература». Скорее мерч, который навесили на себя в качестве опознавательного знака. Своего рода оберег, потому что там, внутри, до сих пор очень беззащитно и страшно. По-человечески понятно, но получилась ведь крайне конъюнктурная вещь, цепляющая на себя сразу всё: вагину, травму, войну, Бога, Россию, политику, любовь, смерть, ковид. Бывают романы слабее по темам и языку, но они относятся к литературе хотя бы своим устремлением, а «Вдовушка» просто кулончик из лобковой кости, премиальная ачивка. Её писали с ожиданием, писали для.

Стоит ещё раз подчеркнуть: дело не в теме, а в её интонировании. Роман мог легко уйти в юродство, в поливание себя грязью, в топтание своей боли, в издёвку над ней, чтобы нутро было выворочено, не губы. Накончал кто-то опять в героиню — так это её елей, она себя так соборует. В таком случае перед нами оказалась бы тайная тридцатилетняя вдова, которой вполне по силам рассуждать и о Боге, и о России, ведь только у нас так любим этот византийский юродивый тип. Где ещё обретаться скрытой святой, как не в «Тиндере»? Или рассекать волны Чёрного моря… Это было бы ново, интересно и страшно: молодая вдова востребована, но всё ещё не представлена в нашей литературе, и вместо социального типажа можно было бы дать сразу метафизический, стать общей для всех вдовушкой с постыдным жжением между ног.

Кажется, Анна Чухлебова не была откровенной в своём новом романе. Она написала премиальный мерч, столь же китчевый, сколь и безопасный. Отсутствие автофикционного разоблачения сделало её травматичный текст нечестным и засорённым. Писательница будто всё ещё чего-то боится, поэтому так громка и раскрашена как мишень. Хотя давно уже пора забыть про свой образ и обратить внимание на постепенно исчезающий голос.