Пути современного православного богословия. Письмо к студентам Свято-Тихоновской Семинарии (ПЦА), 20 сент. 2014 г.

Источник: Faith Seeking Understanding: The Theological Witness of Matthew Baker. N. Y., 2021. P. 349-352

Об авторе: Мэтью Бейкер, священник греч. Бостонской митрополии Американской архиепископии Константинопольского Патриархата, преподаватель американских духовных школ. Погиб в 2015 г.

Отец Н.!

Что ж, здесь действительно есть, о чем подумать.

Мне кажется полезным помнить, что всякий раз, когда Вы встречаетесь с какой-то презентацией Предания, перед Вами — интерпретация, в которой присутствует определенная стратегия и некие акценты, избранные если не самим автором этого изложения, то его учителями и теми, кто на него повлиял. Обойтись без центральной темы, в свете которой следует читать и интерпретировать все остальное, не может никто.

Эти предпочтения и расставляемые при интерпретации прошлого акценты, как правило, соотносимы с запросами и нуждами того времени, в котором живет интерпретатор. О современности и об авторе изложения они говорят (по крайней мере) не меньше, чем о прошлом и о данных традиции, которую сочинитель берется истолковать. В православном богословии, каким его нам передало минувшее столетие, также присутствует несколько различных авторитетных изложений Предания, которые соперничают друг с другом.

Для примера можно взять самое, пожалуй, влиятельное изложение — принадлежащее Владимиру Лосскому. Он склонен к тому, чтобы всю православную традицию прочитывать с двух точек зрения — корпуса пс.-Дионисия и наследия свт. Григория Паламы. Пожалуй, это даже не две точки зрения, а одна — Дионисиевский корпус, как его понимает Палама. Почитайте книгу Лосского «Боговидение» — там особенно хорошо можно наблюдать, что всю православную традицию до XIV в. он представляет как развернутое предисловие к Паламе; все категории предшествующих отцов он загоняет в рамки своего собственного понимания Паламы.

У этого есть свои причины. Лосский жил во Франции в период, когда неотомизм находился в самом расцвете; поэтому Лосскому приходилось отвечать на вызов окружавших его обстоятельств. Он пытался найти для православной традиции самоопределение в ее противоположности традиции римо-католической; поэтому-то православное богословие он ограничивал исключительно Восточными отцами и изображал его «мистическим» в отличие от «рационалистического» Запада: «Мистическое богословие Восточной Церкви». Для многих римо-католиков того времени Фома Аквинский был итогом всего ценного в предшествовавшей ему традиции. Лосский предложил симметричный ответ: Паламу он поставил на то же место, которое Фома занимал у неотомистов. Соответственно, вопросы эпистемологии, апофатического богословия, благодати, различия или тождества сущности и энергии стали основной призмой, центральным лейтмотивом, структурной рамкой для его презентации православной традиции. Термин «христоцентризм» он использует для критики и ставит христоцентризм в упрек Западу. Характерно, что весь его magnum opus содержит всего одно упоминание о Евхаристии. Однако все эти «ходы» отражают предпочтения интерпретатора; как и все подобные предпочтения, они не являются необходимыми или неизбежными, традиция в целом не требует расставлять акценты именно так (на мой взгляд, такая их расстановка вообще не слишком оправдана).

Сравнить с Лосским можно сколь угодно много иных богословов, и у каждого мы найдем свои предпочтения. Так, Флоровский помещает в центр не Дионисия, Паламу, сущность с энергиями и апофатику, — а христологию и историю спасения, причем особенно христологию Халкидона, из которой, по его словам, можно вывести все православное богословие вообще. Отцы здесь те же самые, но они интерпретируются в ином свете. Флоровский радикально христоцентричен, выше оценивает роль разума в богословии и в целом гораздо больше Лосского делает акцент на истории, Таинствах, Евхаристиии и церковном общении. Кроме того, он не ограничивает себя одними Восточными отцами; в частности, он особенно любит Августина, который был наиболее значимым из всех патристических источников его экклезиологии.

Можно продолжить и привести в пример любого богослова с его интерпретацией традиции прошлого.

Романидис более христоцентричен, чем Лосский, но некоторые тенденции, присутствующие у Лосского, он доводит до крайности, в итоге приходя к своего рода православному «пятидесятничеству» со старцами и радикальной враждой против всего западного. Не слишком удивительно, что в позднейший период своей жизни он редко совершал Литургию.

Для Шмемана и Зизиуласа рамку задает скорее евхаристическое богослужение, а не отцы. Зизиулас делает настоящим центром православного богословия учение св. Игнатия о епископе и традицию святоотеческого мистагогического толкования Литургии (как у Кирилла Иерусалимского, у Максима и проч.).

О. Софроний (Сахаров), разумеется, черпал вдохновение у своего старца и у отцов-пустынников. Но внимательное изучение показывает, что догматические основания он заимствует у Лосского и — вообще-то — Булгакова. Да, он не все перенимает из (осужденной) булгаковской софиологии; и тем не менее, именно Булгаков является настоящим источником для его идеи кенотизма, включая представление о Троице как вечном кенозисе, которого у отцов найти нельзя. У Булгакова же он берет и представление о личности как «я есмь», и свою концепцию богооставленности. В свою очередь, эти идеи испытали влияние немецкого идеализма, св. Филарета Московского и лютеранской теологии.

Можно взять и более свежий пример: Иоанн Бэр всем вышеперечисленным мало интересуется; всю традицию он читает через свое прочтение Иринея и особо уделяет внимание богословию как толкованию Писания.

К чему я об этом говорю? Полезно сознавать, что всякий, кто излагает православное богословие, в том числе даже и отдельные святые отцы, предлагает нам интерпретацию. В ней некоторые аспекты Предания выведены на первый план, другие оставлены в стороне, и происходит все это под действием самых различных нужд и влияний — богословских, культурных, философских и личных.

Это не только неизбежно, но и в значительной степени хорошо. Как говорил Флоровский, хотя в догматах нет места для вариативности, в богословии место для вариативности есть. Старец Василий из монастыря Ивирон замечал, что теологий существует столько же, сколько и святых. Эта вариативность отвечает разнообразию вызовов и контекстов.

Тем не менее я бы порекомендовал остерегаться редукционизма, упрощенчества. Одно дело — сказать, что некий элемент традиции важен, быть может, даже наиболее ценен; но это вовсе не значит, что этот элемент — единственный или что на его основании нужно оценивать все остальные. Единственным таким критерием является Сам Христос.

Христианская жизнь — это риск и свобода. Хорошее богословие не упраздняет этого риска (по крайней мере, не должно). Богослов — это руководитель на христианском пути, но зрелость предполагает, что мы будем подходить к нему с рассуждением и будем сами делать свой выбор. Метода, который бы автоматически гарантировал достижение истины и был полностью защищен «от дурака», попросту не существует. Впрочем, как мне кажется, будет лучше всего, если мы постараемся понудить себя мыслить вместе с полнотой Церкви, со всеми ветвями традиции, без ограничений. Пытаться переплавить все в единую субстанцию было бы не лучшей идеей.

Надеюсь, в этом всем есть какой-то смысл и не покажется, что я взял это с потолка.

М.