Был ли Перон фашистом?

"Хустисиализм и фалангизм - это одно и то же, разделённые только расстоянием, поэтому мне льстят ваши слова о фалангизме, которые для нас звучат как товарищество". (Хуан Доминго Перон; письмо Рафаэлю Гарсия Серрано, 21 декабря 1963 года).

Был ли Перон фашистом? Чтобы начать разбираться в вопросе, мы должны сначала ответить на следующий вопрос: что можно считать фашизмом? Для этого читателю следует обратиться к другой статье, где мы подробно останавливаемся на этом вопросе. См. статью "Разъяснения о фашизме с подлинной марксистско-ленинской точки зрения".

В любом случае, Перон в автобиографии без проблем продемонстрировал своё восхищение фашистскими деятелями и произведениями:

"Я бы никогда не простил себе в старости, что побывал в Италии и не встретил такого великого человека, как Муссолини. Он произвёл впечатление колосса, когда принимал меня в Палаццо Венеция. Нельзя сказать, что я был новичком и стеснялся великих людей. Я уже встречался со многими. Кроме того, мой итальянский был так же совершенен, как и испанский. Я прошёл прямо в его кабинет, где он писал; он внимательно посмотрел на меня и подошёл поприветствовать. Я сказал ему, что, зная его гигантскую работу, я не вернулся бы домой счастливым, не пожав ему руку. (...) До прихода к власти Муссолини нация была на одной стороне, а рабочий - на другой. (...) Я уже знал доктрину национал-социализма. Я прочитал много книг о Гитлере. Я читал не только на испанском, но и на итальянском языке "Майн Кампф"". (Торкуато Лука де Тена, Хуан Доминго Перон, Луис Кальво, Эстебан Пейкович; Yo, Хуан Доминго Перон: автобиография, 1976).

Ибаргурен, идеолог государственного переворота Урибуру, ещё один признанный поклонник Муссолини и Гитлера, спустя некоторое время присоединился к перонистам в качестве пропагандиста. См. работу Карлоса Ибаргурена "Экономическая система революции" (1946). Из различных военных диктатур, опустошавших Аргентину в 20 веке, ни одна и близко не подошла к "чистоте" схем фашистских движений Европы, но если и было движение, близкое к фашистским идеям, то это, без сомнения, был перонизм. Восхищение Перона фашизмом было не только явным, не оставалось простой симпатией, но его доктрина отвечала нескольким фундаментальным чертам фашизма в плане роли профсоюзов, его концепции религиозной мысли, отношений между массами и лидером, его восхищения иррациональным насилием, его глубокого антикоммунизма, его гордого национального шовинизма и так далее.

"Левые" перонисты и другие "марксисты" пытались спасти своего кумира, утверждая, что Перон не мог быть фашистом или другом фашизма, а почему? По их мнению, потому, что в Аргентине не могло быть фашизма, так как это понятие не соответствовало уровню развития производительных сил южноамериканской страны. Однако этим "великим теоретикам фашизма" следует пересмотреть историю самого 20-го века, поскольку для того, чтобы политический деятель стал фашистом и захватил власть, не обязательно, чтобы страна достигла максимальной экономической концентрации, монополизма. Эти схематисты и любители меньшевистской теории производительных сил должны посмотреть на фашистские или полуфашистские правительства, которые были установлены в Испании или в любой из стран Восточной Европы, например, в Польше перед Второй мировой войной, которые не только частично зависели от иностранного капитала, но даже имели полуфеодальные черты. Им также не помешало бы знать, что Аргентина в начале XX века была не отсталой страной, а одной из самых экономически бурно развивающихся стран. Это подтверждает, что исторические и экономические знания этих аналитиков скудны, а то и вовсе отсутствуют.

Другие утверждают, что перонизм не мог представлять чаяния фашизма в Аргентине, потому что, с одной стороны, некоторые представители консервативных антифашистских групп присоединились к нему, а другие прямо выступали против фашизма, что делало перонизм неоднородным и отчасти даже антифашистским движением. Более того, они утверждают, что хустисиализм или перонизм открыто не признавал себя фашистским движением. Однако они забывают, что большинство фашистских движений того времени также вбирали в себя фигуры и расколы всех видов: бывших монархистов, католиков, социалистов, радикалов, либералов или коммунистов, точно так же, как они шли от восхищения к постепенному дистанцированию от итальянского "фашизма", не желая казаться своим последователям простой копией эталона, который, хотя и вызывал у них восхищение, всё же был иностранной моделью. Следовательно, давать подобное объяснение - значит игнорировать то, как фашизм был сконфигурирован и как он развивался, чтобы получить - или сохранить - свою власть:

"В Италии в 1922 году, как и в Германии десять лет спустя, именно сближение фашизма и традиционных либеральных и консервативных элит стало причиной переворота в законодательстве, который привёл Муссолини и Гитлера к власти. (...) Таким образом, фашизмы установили новые режимы, уничтожив верховенство закона, парламентаризм и либеральную демократию, но, за исключением Испании Франко, они пришли к власти новыми средствами. ) Фашизмы, таким образом, установили новые режимы, разрушив верховенство закона, парламентаризм и либеральную демократию, но, за исключением Испании Франко, они захватили власть правовым путем и никогда не изменяли экономическую структуру общества. (...) В отличие от коммунистических революций, радикально изменивших формы собственности, фашизмы всегда интегрировали старые экономические, административные и военные элиты в свою систему власти. Другими словами, рождение фашистских режимов всегда подразумевает определенную степень "осмоса" между фашизмом, авторитаризмом и консерватизмом. Ни одно фашистское движение не приходило к власти без поддержки, пусть даже запоздалой и покорной, за неимением альтернативных решений, традиционных элит. (...) Муссолини сначала согласился строить свой режим в тени монархии Виктора Эммануила III, а затем решил пойти на компромисс с католической церковью. (...) Весь французский национализм и крайне правые, от мавританского консерватизма до фашизма, благодаря общему неприятию парламентаризма, сходились на режиме Виши, характеризуя его как смесь консерватизма и фашизма. Показательным с этой точки зрения является испанский случай, игнорируемый тремя нашими историками. В Испании в рамках франкизма сосуществовали две оси: с одной стороны, национальный католицизм, консервативная идеология традиционной элиты, от крупных помещиков до церкви; с другой стороны, национализм с явно фашистской ориентацией - светский, модернистский, империалистический, "революционный" и тоталитарный - олицетворяемый Фалангой. (...) Если подумать о сосуществовании Муссолини и консервативного либерала Джованни Джентиле в итальянском фашизме, Йозефа Геббельса и Карла Шмитта в нацизме или карлистов и фалангистов в раннем режиме Франко, то можно подумать о сосуществовании Муссолини и консервативного либерала Джованни Джентиле в итальянском фашизме, Йозефа Геббельса и Карла Шмитта в нацизме или карлистов и фалангистов в раннем режиме Франко. Когда мы говорим о фашистской революции, мы всегда должны использовать большие перевернутые запятые, иначе мы рискуем быть ослеплёнными языком и эстетикой самого фашизма, что сделает нас неспособными сохранять необходимую критическую дистанцию. (...) Конфликты между консервативным авторитаризмом и фашизмом явно имели место в 1930-1940-е годы, о чем свидетельствуют падение Дольфуса в Австрии в 1934 году, ликвидация румынской Железной гвардии генералом Антонеску в 1941 году или кризис между нацистским режимом и значительной частью прусской военной элиты, выявленный в результате покушения на Гитлера в 1944 году. (...) "Католизация" Фаланги и "дефашизация" франкизма (...) Эти конфликты не затмевают моменты совпадения, упомянутые выше". ("Энцо Траверсо; Интерпретируя фашизм. Заметки о Джордже Л. Моссе, Зееве Штернхелле и Эмилио Джентиле, 2005).

Читая эти строки, можно осознать невежество, преобладающее среди якобы марксистов, когда речь заходит об анализе фашизма и его эволюции в различных воплощениях. В действительности, фашизм всегда использовал традиционные партии, находящиеся в кризисе, чтобы поглотить их или создать с ними союзы и управлять ими по своему усмотрению. Можно даже говорить о том, как Муссолини извлекал идеи из течений, далеких от традиционной политики, таких как "революционный синдикализм" Жоржа Сореля, что напоминает преобладание центрального национально-профсоюзного дискурса испанских фалангистов, наследство, за которое Рамиро Ледесма всегда был так благодарен. В других случаях, когда фашистское политическое движение уже было сформировано и более плотно, даже у власти, политические течения, рассматриваемые политологией и историографией как "традиционные" - потому что они участвовали в политике страны и даже управляли ею - присоединялись к ним и со временем, воспользовавшись удобным моментом, навязывали себя более "чисто фашистской" фракции режима без того, чтобы правительство слишком сильно изменило свою сущность, как это произошло при режиме Франко.

В Испании, даже после поражения блока Оси и попыток Франко осуществить "демократическое обновление" с помощью таких проектов, как Fuero de los Españoles 1945 года, факт остается фактом: помимо попыток обелить режим, испанский фашизм, то есть так называемый "национальный синдикализм" Хосе Антонио Примо де Ривера, оставался основополагающей идеологией, принятой режимом с 1939 по 1975 год. Тот, кто нам не верит, может сравнить знаменитый Закон о принципах национального движения 1958 года, который, по сути, был адаптацией 9 пунктов Испанской Фаланги, созданной в 1933 году. Как правило, те, кто избегает раскрывать это, обычно являются франкистскими персонажами, которые пытаются приукрасить Франко, отделяя его от сходства с теориями и практикой Примо де Ривера, Гитлера или Муссолини, чтобы попытаться не вызвать антипатии к нему.

Проблема в том, что некоторые люди не понимают, что фашизм может принимать различные формы, прокладывая себе путь, и что, как это обычно бывает, существует внутренняя борьба движений и личностей, которые придают традиционный или особый оттенок официальной физиономии этого движения:

"Развитие фашизма и сама фашистская диктатура принимают в разных странах различные формы в зависимости от исторических, социальных и экономических условий, национальных особенностей и международного положения каждой страны. В одних странах, особенно в тех, где фашизм не имеет широкой массовой подпитки и где борьба между различными группировками в лагере самой фашистской буржуазии достаточно остра, фашизм не сразу решается на свержение парламента и позволяет другим буржуазным партиям, а также социал-демократии сохранять определённую легальность. В других странах, где правящая буржуазия опасается предстоящей вспышки революции, фашизм устанавливает свою неограничённую политическую монополию либо одним махом, либо путём всё более усиливающегося террора и сведения счётов со всеми соперничающими партиями и группировками, что не исключает того, что фашизм в момент особой остроты своего положения попытается расширить свою базу, чтобы сочетать открытую террористическую диктатуру с грубой манипуляцией парламентаризмом, не меняя своего классового характера.

Приход фашизма к власти - это не простая смена одного буржуазного правительства на другое, а замена одной государственной формы классового господства буржуазии - буржуазной демократии - другой, открытой террористической диктатурой. Не замечать этого различия было бы серьёзной ошибкой, которая помешала бы революционному пролетариату мобилизовать самые широкие слои трудящихся города и деревни на борьбу против угрозы захвата власти фашистами, а также воспользоваться противоречиями, существующими в лагере самой буржуазии. Не менее серьёзной и опасной ошибкой является недостаточная оценка значения для установления фашистской диктатуры тех реакционных мер буржуазии, которые в настоящее время усиливаются в странах буржуазной демократии, мер, подавляющих демократические свободы трудящихся, ограничивающих и подрывающих права парламента, усиливающих репрессии против революционного движения.Товарищи, мы не должны представлять приход фашизма к власти таким упрощённым и простым образом, как если бы какой-то комитет финансового капитала договорился об установлении фашистской диктатуры в такой-то и такой-то день. В действительности фашизм обычно приходит к власти в борьбе, иногда ожесточённой, со старыми буржуазными партиями или с определённой их частью, в борьбе даже внутри самого фашистского лагеря, что часто приводит к вооруженным столкновениям, как мы видели в Германии, Австрии и других странах. Всё это, однако, не умаляет значения того факта, что перед установлением фашистской диктатуры буржуазные правительства обычно проходят ряд подготовительных этапов и проводят ряд реакционных мер, которые непосредственно способствуют приходу фашизма к власти. Тот, кто не борется на этих подготовительных этапах против реакционных мер буржуазии и против растущего фашизма, не в состоянии предотвратить победу фашизма, а, наоборот, будет способствовать ей". (Георгий Димитров; Рабочий класс против фашизма; Доклад на VII конгрессе Коммунистического Интернационала, 2 августа 1935 года).

В аргентинском случае Хуан Доминго Перон начал становиться известной политической фигурой в 1943 году, но именно в 1945 году он начал формировать свою собственную узнаваемую идеологию и, наконец, в 1946 году, к радости одних и ужасу других, выдвинул свою кандидатуру на пост президента. Другими словами, перонизм формировался в то время, когда фашистские движения, за исключением Испании, терпели поражение с оружием в руках по всему миру:

"Франко, вынужденный новой послевоенной ситуацией, пытался показать "дружественное лицо" Западу, который в конечном итоге стал бы его союзником в холодной войне. Не случайно перонизм, родившийся в 1945 году, имел своей конституционной основой приверженность демократическим формальностям". ("Каролина Сэррано"; "Фалангистский перонизм 1955-1956", 2013).

В любом случае, перонизм не мог полностью избавиться от традиционных влияний и вдохновения. В любом случае, в то время, когда, как мы недавно видели, даже франкизм стремился отдалиться от своего более радикального образа и старался не замечать помощи, получаемой от Гитлера и Муссолини, для перонизма было практически невозможно не пытаться скрыть основополагающие связи и симпатии, которые он проявлял к европейскому фашизму. Не будет удивительным и то, что в других политических условиях, при более благоприятной и стабильной внешней политике, Перон вновь проявит свои симпатии к фалангизму и другим движениям подобного рода.В любом случае, давайте посмотрим, что думали испанские фалангисты 1940-х годов о феномене аргентинского перонизма:

"Фалангистское отождествление и симпатии к перонизму восходят к годам предвыборной кампании 1945-1946 годов и оставались неизменными до окончательного возвращения старого лидера в 1973 году (...). ) Фалангисты воспринимали лидера южной страны как провидца, яркую политическую звезду, луч света в мире, погружённом во тьму, проповедника "доброй вести о лучшей справедливости", "молодого пророка восстановленной истории", "символ современной, романтической, традиционной и трудолюбивой Аргентины" и "символ революции - как предприятия социального искупления - Родины и справедливости". ("Федерико де Уррутиа: Перон", Мадрид, Nos, 1946) (...) Деятельность Перона приравнивалась к великой программе Фаланги, которая заключалась в "национализировании испанской левизны и утолении огромной жажды социальной справедливости, которую испытывали трудящиеся". ("Эмилио Ромеро: Аргентина на пути к победе и борьбе, Мадрид, s.e., 1963") (...) У них были общие враги, те, кто отвернулся от достоинства нации, либералы, социалисты и коммунисты, противники, объединённые в категорию антипатриотов. Несомненно, три лозунга, которые перонизм должен был спонсировать - экономическая независимость, политический суверенитет и социальная справедливость - пользовались поддержкой друзей фалангистов". ("Каролина Сэррано"; "Фалангистский перонизм 1955-1956", 2013).

Не отвергая перонизм и не считая его "идеологическим братом", фалангизм, однако, предупреждал, что его политические формы были не самыми подходящими, и что его падение в 1955 году продемонстрировало опасности, которые могут существовать для режима Франко, если он примет послабление и легализацию нескольких оппозиционных партий:

"Вечерняя профсоюзная газета Pueblo предупреждала [20 и 24 сентября 1955 года] об опасности восстановления неорганической демократии, поскольку история испаноязычных народов показала её оглушительный провал" ("Каролина Сэррано; Фалангистский перонизм 1955-1956, 2013").

Но здесь необходимо отметить нечто фундаментальное. По правде говоря, перонизм никогда не имел тотального политического, экономического и культурного контроля, поскольку он потерпел неудачу в этой попытке, но его намерения были дальновидными. В 1955 году лидер движения сказал следующее:

"Мы можем раздавить нашу оппозицию перонистским паровым катком. (...) Когда мне говорят, что мы должны завоевать улицу и удержать её, я вспоминаю, что с профсоюзом деревообработчиков у нас было приготовлено триста больших дубин (...) с гвоздём на конце, и я сказал: "Ну, ребята, сегодня мы завоевали улицу! (...) С пятью сотнями человек мы прошли по Флориде и разбили все головы, которые нашли, и все витрины". ("Эдуардо Мейлих; Разрешение на размышления", 1989).

В другой раз Перон сказал, что в Аргентине:

"Нет необходимости в политической свободе. Теперь нужна свобода работать в стране. (...) В этом мы - тираны-диктаторы". (Эдуардо Мейлих; "Разрешение на размышления", 1989)

В любом случае, несмотря на дискредитацию и политические издержки, которые могли возникнуть в результате этих попыток насильственной ассимиляции, перонизм никогда не останавливался перед стремлением подавить все другие политические организации. Фактически, он зашёл так далеко, что утвердил перонизм в качестве официальной доктрины всех рычагов государства:

"В настоящее время у нас почти 4 или 5 миллионов студентов. Если они не проголосуют сегодня, они проголосуют завтра. Мы не должны забывать об этом. Мы должны убеждать их с того момента, когда они идут в начальную школу. Я очень благодарен матерям, которые учат их говорить "Перон", прежде чем сказать "папа" (...) Это требование налагает на персонал наставников, учителей и профессоров глубокую идентификацию с постулатами доктрины". ("Эдуардо Мейлих; Разрешение на размышления", 1989).

Это было не ново. Перон уже усвоил такую политику в годы своего пребывания на посту вице-президента, что можно было наблюдать во время знаменитых забастовок 1944 года:

"Через месяц после государственного переворота правительство приняло решение о вмешательстве в дела Университета Литораль. Эта мера, возглавляемая католическим националистом Хорданом Б. Гентой, встретила резкое сопротивление со стороны студенческих организаций, и начался процесс протестов, который привел к преследованию и отстранению от работы многих студентов и преподавателей (...) Правительство ответило приказом об увольнении всех подписавшихся профессоров университета (Бернардо Хуссай из УБА; Америко Гьольди из Ла-Платы; Орасио Теди из Университета дель Литораль). За увольнениями последовали новые выступления и назначения на важные посты печально известных представителей католических правых: среди них Г. Мартинес Зубирия, католический писатель и антисемит, был назначен министром общественного образования. В следующем месяце Зубирия объявил об остановке работы всех университетов страны. Идеологическое происхождение многих новых интервентов было симптоматичным для наступления националистических, католических и консервативных секторов. В этом контексте FUA была признана "коммунистической" и "подрывной", распущены и закрыты пятьдесят студенческих центров и пять связанных с ними организаций". ("Политика университетского образования при Пероне и движение студенческих реформ: действия, конфликты и видение перспектив (1946-1955)", 2013).

И как перонизм всегда пытался внедрить свои ценности в образование нации? Следуя нацистской модели. В манифесте, написанном Пероном, было бесцеремонно заявлено следующее:

"Пример Германии: через радио и образование народу будет прививаться дух, благоприятствующий прохождению героического пути, который ему предстоит пройти. Только так они смогут отказаться от комфортной жизни, которую ведут сейчас. Наше поколение будет поколением, принесённым в жертву ради высшего блага - аргентинской родины". (Манифест Объединённой офицерской группы, 3 мая 1943 года).

Более того, Перон никогда не скрывал своего намерения заставить аргентинцев принять его доктрину под страхом быть объявленными "антинациональными элементами":

"Ни один хорошо воспитанный аргентинец не может не желать, не отказываясь от своего имени аргентинца, того, чем будем мы (...) Вот почему мы утверждаем, что наша доктрина - это доктрина всех аргентинцев и что благодаря совпадению всех её основных принципов национальное единство должно быть окончательно укреплено". (Хуан Доминго Перон; речь 1 мая 1950 года)

Уверенность и радикализм перонизма в утверждении себя были очень очевидны в период его расцвета:

"Но мы не должны идти в бой, по крайней мере, в данный момент, пока не будет отдан приказ; но каждый дескамисадо, каждый, кто плохо говорит о Пероне, должен разбить бутылку об его голову или свою голову, если это необходимо". (Эва Перон; речь, 30 сентября 1948 года)

Действительно, перонизму никогда не удавалось создать в Аргентине фашистское государство как таковое, поскольку его правительства никогда не переставали быть буржуазно-демократическими правительствами, хотя и крайне авторитарного характера. Фактически, это можно наблюдать по всей Латинской Америке, где авторитаризм и милитаризм процветают не только при фашистских правительствах, но и при либеральных, социал-демократических и консервативных. Таким образом, в 1920-х и 1930-х годах коммунисты слишком легко путали определение термина "фашизм" почти с любой буржуазной группой, что, несомненно, было ошибкой.

Теперь, прояснив это, становится более чем ясно, что идеи и меры, которые перонизм пытался установить в различные периоды своего существования, действительно были направлены на установление абсолютной власти над рычагами государства. Это ясно видно из первого правительства -1946-52- со смелыми декларациями и реформами, но это тенденция, которая стала намного более острой из второго правительства -1952-55- и третьего правительства -1973-76- из-за экономического кризиса и преследования оппозиции, все больше и больше выбирая драконовское решение, видя в этом авторитарном решении единственную возможность остаться у власти, учитывая точку невозврата между перонистами и антиперонистами, ускоряя процесс прогрессирующей фашизации. Это выразилось в следующем: концентрация власти в руках исполнительной власти - особенно в руках лидера, уничтожение всей коммунистической и либеральной оппозиции, неофициальное сведение счётов с оппозицией и фракциями перонизма, наиболее левыми по отношению к правящей партии, прогрессирующий контроль над СМИ и культурными органами государства, абсолютное подчинение профсоюзов и их главенство в корпоративной системе, создание военизированных организаций и так далее.
Но, как мы уже говорили, намерения перонизма и некоторые его меры - это одно, а реальная способность движения реализовать такой проект - совсем другое, чего никогда не удавалось достичь из-за сильной оппозиции, с которой постоянно сталкивался Перон. В то же время это не исключает ярко выраженного фашистского характера его руководства и его прямой ответственности за открытую военную и террористическую диктатуру, которая готовилась и была окончательно развязана в стране после военного переворота 1976 года. Это неоспоримо, поскольку правящая перонистская партия сотрудничала с наиболее реакционными военными элементами в формировании этой модели.

Парадоксально, но члены военной хунты имели гораздо менее конкретную идеологию, чем перонизм, и даже были вынуждены заявить о своем несогласии с некоторыми его проявлениями, поэтому они никогда не добивались такой же социальной поддержки. Аналогичным образом, Видела никогда не достиг харизмы Перона как лидера войск. Это не умаляет того факта, что военная хунта 1976-83 годов стала кульминацией того, к чему Перон и большинство аргентинской буржуазии стремились прежде всего: к тотальной власти, без проблемной оппозиции, способной сформировать эту "национальную реорганизацию", над которой Видела и другие работали годами по приказу Перона. Мы можем добавить больше, изучив высказывания Виделы после случившегося, поскольку нельзя исключать, что, проживи он дольше, Перон сам возглавил бы подобный переворот, как в 1930 или 1943 году, так же как нельзя исключать, что, если бы такой переворот удался, сам Перон впоследствии был бы отвергнут другой частью вооружённых сил за его постоянное балансирование между оппозицией, как это произошло с несколькими лидерами переворота 1976 года.

Это не спекуляция, вся "энергия" и "решительность" "великого лидера" не помешали Перону стать жертвой обстоятельств, то есть он не смог ни завершить свой политический проект подавления оппозиции, ни добиться обещанной "экономической автономии" от власти, ни завершить свою идею "преодоления капитализма" на основе новой христианско-перонистской "этики". В лучшем случае, он, как мог, адаптировал свой демагогический дискурс к ситуации, которая была выше его сил и в которой ему не удалось выполнить многое из того, что он обещал своим избирателям и фанатикам.

С точки зрения политической стратегии, слабым местом перонизма было не убеждение народных масс, поскольку поддержка перонизма была широко распространена, даже когда он был свергнут. Скорее, его ахиллесовой пятой была крайняя идеологическая эклектика, широкий межклассовый дискурс, неповиновение церкви и постоянно меняющиеся политические союзы. Это привело к его неспособности поддерживать согласованность действий, к столкновению интересов между его последователями и союзниками, которые он не мог умиротворять вечно.

Не было проблемы и с обеспечением конкурентоспособной избирательной платформы и лояльных избирателей, что ему удалось еще больше укрепить, как только он взял в свои руки рычаги государственной власти. Скорее, центральной проблемой, дважды осудившей перонизм, была неспособность нейтрализовать военных врагов перонизма, единственного сектора, который мог противостоять ему в то время, учитывая соотношение электоральных сил, благоприятствовавших его делу. Некоторые из них не были врагами перонизма как такового, но они ему не доверяли, другие критиковали его "мягкость" перед лицом "подрывной деятельности", поскольку помнили его предыдущие действия, когда перонизм висел на волоске. А какой буржуазный военный захочет иметь во главе упорядоченной страны человека, не способного поставить на твёрдую ногу своих граждан или даже своих собственных боевиков?

Перон думал, что контролирует эти фракции, после того как увидел, что армия поддержала его в попытке государственного переворота в июне 1955 года. Грубая ошибка. Некоторое время спустя, когда оппозиция начала наращивать свою силу на улицах, а армия не прекратила заговоры, он не предпринял серьёзных шагов по вооружению своих сторонников и не предпринял шагов по чистке армии. Почему? Из страха вызвать немедленную реакцию со стороны наиболее реакционных военных. Если бы он вооружил рядовых перонистов, он знал, что не сможет контролировать их различные ветви, особенно более "левых" сторонников и их требования. Он никогда не решался поставить всё на карту, опасаясь, что такой жест развяжет необратимую гражданскую войну против оппозиции, и он окажется повешенным на площади Пласа-де-Майо, как Муссолини. И из страха, что даже после победы в этой борьбе разразится новая война между "левыми" и "правыми" перонистами и, в конце концов, "левые" свергнут его. Перон всю жизнь жил с тем же страхом, что и Мао: что он не сможет контролировать опасную игру фракций, которые он создал в своём движении с целью удержать власть.

В этой гонке за выживание перонизма появилось несколько важных причин, которые привели к его падению, но ясно, что эта робкая позиция была ключевой и стоила Перону нового государственного переворота в сентябре 1955 года, который положил конец его власти, пока он не вернул её себе в 1973 году. Эта серьёзная политическая ошибка постигла перонизм как в период Эвиты-Перона в 1946-55 годах, так и в период Перона-Исабель в 1973-76 годах. Колебания перонизма в критические моменты можно увидеть в противоречивых речах Перона. В один день он призывает к отставке своих постов в пользу "национального мира", в другой день подстрекает своих сторонников к преследованию своих противников - вспомните знаменитую фразу: "За одного нашего павшего падут пятеро!" - в третий день обращается к оппозиции с предложением сформировать коалиционное правительство "ради национального сосуществования", в третий раз обращается к армии с просьбой о помощи против партизанской диверсии, и так далее и тому подобное в циклическом порядке. С точки зрения перонизма и его выживания, эти мольбы дезориентировали его сторонников и ограничивали его инициативы по противодействию возможным военным переворотам, в то время как оппозиция рассматривала эти противоречия как признак упадка и слабости, тем более что это было основанием для продолжения давления.

В моменты внутренних кризисов фашистские движения или близкие к ним течения - то есть с авторитарными и милитаристскими нотками - характеризовались заговорами и вооружёнными столкновениями между фракциями внутри одного движения, развязыванием кровавой борьбы между различными движениями, соперничающими за доступ к самым большим квотам власти. Так было в Австрии, Испании, Германии, Румынии, Венгрии... монархисты против фашистов, военные против фашистов, фашисты против фашистов и так далее. В данном случае борьба внутри самого аргентинского режима в 1976-83 годах и последовательная борьба за либерализацию - или не либерализацию - режима являются тому подтверждением.

В случае с перонизмом всё очень сложно, поскольку он, безусловно, был гораздо более сговорчивым движением, чем любое другое политическое движение, известное в то время. Мы только что видели, что фашистские движения не формировались чисто раз и навсегда, а получали всевозможные притоки, иногда вовлекая или интегрируя в свою среду монархистов, правых республиканцев и многих других в периоды необходимости или для заключения союзов и будущих слияний. Но случай перонизма существенно отличается от случая любого классического фашистского движения, поскольку, несмотря на свою репрессивную жестокость, он приютил в своей среде элементы от откровенно фашистской, традиционной военной, католической или республиканской идеологии до социал-демократов, воинствующих профсоюзников, приверженцев теологии освобождения или "революционеров", близких к левому третьему пути. Не менее верно и то, что эти союзы не были долговечными, поскольку, с одной стороны, у этих групп никогда не было шанса установить гегемонию в перонизме, а с другой, в зависимости от контекста, их использовало перонистское официальное руководство, иногда поддерживая их, а иногда осуждая. Поэтому, как мы уже говорили, эти альянсы или слияния просуществовали лишь до тех пор, пока они пытались обуздать реакционную сущность перонизма. Во многих других случаях несогласие с иррациональными прихотями лидера было синонимом того, что его оставляли вне властных позиций, несмотря на правые взгляды и лояльность, которую можно было проявить. Опять же, быть перонистом - значит быть верным не какой-то конкретной идеологии, а изменчивым взглядам популистского лидера.