Мэрилин Монро: интервью

Американский фотограф и режиссёр Берт Штерн стал тем самым «моменталистом», кто работалс Мэрилин Монро перед её смертью. Заказчиком фотосессии выступила редакция журнала «Vogue», съёмки длились три дня, сделано было более 2 500 фотографий Мэрилин. Через шесть недель, 5 августа 1962 года, тело Монро было найдено бездыханным. В 1999 году Штерн издал фотографии Мэрилин в виде книги «Marilyn Monroe: The Complete Last Sitting».

В июле 1962 года Ричард Меримэн записал интервью с Мэрилин Монро, которое было опубликовано в журнала «Лайф» 3 августа 1962 года под заголовком «Мэрилин Монро изливает свою душу»:

Мэрилин Монро: Иногда, накинув платок и плащ, без макияжа, я выхожу за покупками, а заодно прогуляться или просто взглянуть на прохожих. И, знаете, всегда появляются какие-нибудь подростки, доброжелательные и острые на язык, которые говорят: «Эй, одну минуточку, вы знаете, кто это, мне кажется?!». Они выстраиваются в хвост. И я не против. Я понимаю, им надо просто убедиться, что я реальное существо. У этих ребятишек расцветают лица, они в восторге: «Вот здорово!» – и ждут не дождутся, когда смогут рассказать о нашей встрече своим дружкам. А какой-нибудь старик скажет: «Постойте, я позову свою жену». Словом, эта встреча меняла все их первоначальные планы на день.

По утрам, стоит мне появиться в дверях, мусорщики, проходящие по 57-й стрит, говорят: «Мэрилин, привет! Как Ваше самочувствие сегодня?». Для меня это честь, и я люблю их за это. А рабочие, когда я прохожу, начинают свистеть. Сначала просто потому, что вот, мол, девушка-блондинка и вроде недурно сложена, а потом восклицают: «О Боже, да это же Мэрилин Монро!». И, вы знаете, в такие минуты как-то радостно, что люди знают, кто ты, радостно, что ты для них что-то значишь.

Не могу объяснить, но я каким-то образом чувствую, что они понимают: я искренна с ними, всегда приветствую их и желаю добра. А они, со своей стороны, думают: «Как здорово, а ведь такое может случиться и со мной».

Мэрилин Монро: Но когда ты знаменита, то порой сталкиваешься с людьми и в ином, более остром плане. Ведь слава вызывает зависть. Некоторые думают: кто она, собственно, такая, что она из себя мнит, «эта Мэрилин Монро». Им кажется, что моя известность дает им право подойти и сказать всё, что вздумается, не заботясь о том, что это, быть может, тебя оскорбляет, как будто ты вроде как вещь. Однажды я искала для покупки дом и остановилась у здания, которое меня заинтересовало. Из дома вышел мужчина и очень вежливо и приветливо сказал: «Минуточку, я хочу, чтобы вы встретились с моей женой». Вот, а она вышла и говорит: «А ну-ка выкатывайтесь с моего порога». Как часто приходится сталкиваться с непонимающими тебя людьми.

Взять хотя бы некоторых актёров или режиссёров. Обычно они не высказывают свое мнение, а торопятся сообщить его в газету – от этого им больше толку. Знаете, если обругают в лицо, это не произведёт большого эффекта. Все, что я могу сказать в ответ: буду рада с вами больше не встречаться. А вот если в газету – это уж от одного побережья до другого и на весь мир. Я не могу понять, почему бы людям не быть немного подобрее друг к другу? Мне не хочется так думать, но боюсь, что в основе этого очень много зависти. Всё, что я могу сделать, это остановиться и сказать себе: «Со мной все в порядке».

Например, вы, наверное, читали, что один актёр сказал: «Поцеловать Мэрилин – все равно, что поцеловать Гитлера». Так вот, я считаю, что это его проблема. Если мне приходится играть с кем-то, кто испытывает ко мне такие чувства, я вынуждена включать своё воображение: «Долой его. Да здравствует моё воображение. Он просто не существует».

Мэрилин Монро: Популярность имеет одну особенность: чем значительнее, или, наоборот, чем проще люди, тем больше благоговеют перед тобой. Они не считают себя вправе быть с тобой агрессивными или грубыми. Ты можешь встретить Карла Сандберга, и он будет рад тебя видеть, захочет узнать, как ты поживаешь, и ты ответишь ему тем же. Он никогда не подведёт. Или можешь встретить просто рабочих, которых интересует твоя работа. Стараешься объяснить так, чтобы не разочаровывать и не уверять их, как будто это нечто невозможное. Они смотрят на тебя как на что-то весьма отдалённое от их повседневной жизни. Кажется, это называют областью развлечений или уходом от будничного мира. Иногда это немного огорчает. Хочется встречаться с людьми как с равными. Приятно быть предметом фантазии людей, но не менее приятно, чтобы тебя признавали такой, какая ты есть в жизни.

Я не рассматриваю себя как вещь, но знаю, что многие относятся ко мне именно так. В том числе одна солидная корпорация – я её не назову. Если в моих словах почувствуют обиду, то это так и есть. Иногда мне кажется, что у меня уйма хороших друзей и вдруг – кто бы мог подумать – я наталкиваюсь совсем на другое. Они сообщают о тебе Бог знает что в прессу, рассказывают своим друзьям разные сплетни – как это обидно. Конечно, все зависит от того, с кем имеешь дело, но порой меня приглашают, чтобы придать больше блеска какому-нибудь ужину, как музыканта, который что-нибудь пробренчит на рояле после застолья, и я понимаю, что приглашена я, но не как я. Так, нечто вроде антуража.

Мэрилин Монро: Когда мне было пять лет – мне кажется, уже тогда я захотела стать актрисой – я обожала играть. Мне не нравился мир вокруг меня, он был довольно мрачным, а мне нравилось играть в «дом», где я создавала свою обстановку, воображала какие-то ситуации, иногда выходящие за «стены» этого «дома», и, если ребята были склонны к фантазии, я им внушала: «Представьте, что вы такие-то и такие-то, а я такая-то – разве это не интересно?». И если они говорили: «О, да!», я предлагала: «Ты будешь лошадью, а ты…». Это была игра, точнее игры. И вот, когда я услыхала, что играть – значит быть актрисой, я сказала себе: хочу быть актрисой, чтобы играть. Лишь позже с возрастом я узнала, что же такое актёрская игра, сколь трудной она может оказаться.

Кое-кто из моих приёмных родителей, чтобы избавиться от моего присутствия в доме, отправлял меня в кино, там я просиживала с утра до позднего вечера, одна в первом ряду перед огромным экраном, и хоть в руках у меня не было леденцового петушка, мне это нравилось. Мне нравилось всё, что двигалось мимо меня, ничто не ускользало от моего глаза. Когда мне исполнилось одиннадцать лет, мир, прежде закрытый для меня, – так, во всяком случае, мне казалось, – вдруг приоткрылся. Даже девочки стали проявлять ко мне внимание – «С ней имеет смысл общаться», считали они. Мне предстоял длинный путь пешком в школу – две с половиной мили туда и две с половиной обратно; это было сплошное удовольствие. Каждый шофёр сигналил, рабочие, спешащие на работу, махали мне, и я отвечала им тем же. Мир стал дружелюбным.

Мальчики-разносчики газет собирались у дома, где я жила и часто «висела» на какой-нибудь ветке в простой рубашке – тогда такие рубашки не ценились, я мечтала о настоящем свитере, но это было недоступно для меня. Так вот, они на своих велосипедах окружали дерево, с которого я свисала, как обезьяна. Спускаться я как-то стеснялась и лишь придвигалась, срывая листья, ближе, чтобы поговорить и послушать, не больше. Иногда мой веселый громкий смех вызывал тревогу у приёмных родителей, им казалось, что это истерика. Но уж очень неожиданной показалось мне свобода; я спрашивала у мальчиков разрешения покататься на велосипеде, и они отвечали – «конечно», тут я начинала кружиться вокруг дома, громко сигналя и радуясь встречному ветру, а мальчишки стояли и терпеливо ждали моего возвращения. Мне нравился ветер. Мне казалось, он ласкает меня… Однако все это было палкой о двух концах. Тогда же, когда мне открылся мир, я поняла, что люди легко преступают границы дозволенного и становятся более чем дружественными, рассчитывая на очень многое за очень малое… […]

Мэрилин Монро: Впервые я ощутила себя знаменитой, когда, подвозя кого-то в аэропорт, увидела там, на фасаде кинотеатра, сверкающее огнями своё имя. Я остановила машину немного поодаль, не отважившись приблизиться, и первое, что я сказала себе: «О Боже, кто-то совершил ошибку». Но всё-таки оно было там – моё имя, высвечивающее огнями. «Вот оно как», – подумала я. Всё это было так странно для меня, ведь на студии твердили: «Помните, вы не звезда». И вот мои буквы засверкали всё-таки в лучах огней.

И мне на самом деле пришла в голову мысль стать звездой, или чем-то в этом роде, для журналистов, я имею в виду мужчин, а не женщин, тех журналистов, которые брали у меня интервью и были ко мне добры и благосклонны. Кстати, эта часть прессы, я говорю о журналистах-мужчинах, если у них нет личных претензий ко мне, всегда очень приветлива и доброжелательна ко мне. Они говорили: «Знаете, вы единственная звезда», и когда я переспрашивала: «Звезда?» – они смотрели на меня как на помешанную. Я думаю, именно они и заставили меня поверить, что я знаменита.

Помню, когда я получила роль в фильме «Джентльмены предпочитают блондинок», Джейн Рассел – она была брюнеткой в этом фильме, а я блондинкой – получила 200 тыс. долларов за свою роль, я же получала свои 500 долларов в неделю, что, тем не менее, было для меня весьма значительно. Она, кстати, очень хорошо относилась ко мне. Правда, я так и не смогла получить отдельную уборную и в конце концов заявила, что имею на это право: «Смотрите, я блондинка, а ведь фильм – «Джентльмены предпочитают блондинок»…». На что они продолжали твердить: «Вы не звезда». – «Да, – возражала я, – но блондинка здесь только я».

Мэрилин Монро: Хочу сказать, что если меня признают звездой, то это заслуга народа, который увидел меня такой. Не студия, не какая-то персона, а народ. Это отклики, присланные на студию, – почта болельщиков. Когда я появлялась на премьере или на выставке, люди хотели встретиться со мной. Все бросались ко мне, а я в испуге оглядывалась, чтобы посмотреть, кто там сзади меня, и шептала: «О Боже!». Я была перепугана до смерти. У меня возникало ощущение – оно появляется еще и сейчас, – что я кого-то обманываю. Я не знаю кого, быть может, саму себя. Я всегда чувствовала, даже в самой маленькой сцене, такой, например, как войти и сказать «Привет!», что зритель должен получить то, что он ожидал получить за свои деньги, и моя обязанность отдать ему всё лучшее, на что я способна. Иногда, играя в сценах очень значительных по смыслу, у меня появляется желание стать просто уборщицей. По дороге на студию, проезжая мимо них, я говорю себе: вот кем бы мне следовало быть. Вот это моё призвание. Наверное, все актёры через это проходят. Вам не только хочется играть хорошо – вы просто обязаны играть хорошо.

Знаете, если говорить о нервозности, то мой учитель Ли Страсберг, когда я ему сказала: «Не знаю, что происходит со мной, но я немножко нервничаю» – ответил: «Когда вы перестанете нервничать, откажитесь от актёрской работы, нервозность свидетельствует о способности чувствовать».

И борьбы с застенчивостью тоже в каждом актёре больше, чем можно себе представить. У каждого из нас внутри цензор, диктующий, до какого уровня позволено идти, как ребёнку в игре. Я знаю, многим кажется, будто мы выходим и всё как-то само собой получается. А ведь это настоящая борьба. Я принадлежу к числу самых нерешительных людей. Мне действительно приходится многое преодолевать в борьбе.

Мэрилин Монро: Актёр – не машина, сколько бы не утверждали обратное. Творчество начинается с человечности, а раз вы человеческое существо, значит, бываете веселы, больны, взвинчены – что угодно. Как любой живой творческий человек. Мне бы хотелось лучше себя контролировать, чтобы было немного легче, когда режиссёр говорит: «Одна слеза, прямо сейчас, чтобы вытекла именно одна слеза». А у меня выступили две, потому что я подумала: «Да как он смеет!».

Гёте утверждал, что талант требует уединения. И это в самом деле так. Не все понимают, что актёр нуждается в уединении. Вы как бы оберегаете в себе ряд секретов, которые открываете людям только во время игры.

Но каждый из сидящих в зале всегда чего-то требует от вас. Каждому хочется оторвать от вас что-то только для себя. Не знаю, отдают ли они себе отчёт в том, что просто разрывают вас на части: рррр – сделай это, рррр – сделай то. А вам хочется оставаться неприкасаемой, неприкасаемой и на своих ногах.

Мэрилин Монро: Я прихожу к выводу, что, когда ты знаменит, любую твою слабость преувеличивают. Киноиндустрия должна действовать как мать, чей ребёнок вдруг выбежал на дорогу перед машиной. А она, вместо того чтобы обнять ребёнка, его же и наказывает. Вам, например, нельзя схватить насморк! Я хочу сказать, администраторы могут простуживаться и вечно сидеть дома, сообщая об этом по телефону, но пусть посмеет только актёр схватить насморк или грипп… Знаете, никто не чувствует себя хуже, чем заболевший актёр. Я бы хотела, чтобы кто-нибудь попробовал играть с высокой температурой и вирусной инфекцией. Я не принадлежу к актрисам, которые являются на студию только в порядке дисциплины. Это не имеет ничего общего с искусством. Я хотела бы стать более дисциплинированной в своей работе, но только с пользой для актёрского творчества, а не во избежание дисциплинарных выговоров от администрации киностудии. В конце концов, я не в военном училище. Предполагается, что это храм искусства, а не фабричное заведение […].

Знаете, у многих есть свои проблемы, самые неожиданные, которыми не очень- то хочется делиться. Но одну из мои проблем не скроешь – мои опоздания. Полагаю, люди воспринимают причину моих опозданий как своего рода высокомерие, а я считаю, что это противоположность высокомерию. Я вовсе не чувствую себя участницей этого большого американского бега, — надо торопиться и идти быстро только если на то есть причины. И главное, я хочу, придя на съёмки, показать хорошую игру, во всяком случае всё, на что способна […].

Мэрилин Монро: Мне кажется, красота и женственность лишены возраста, а привлекательность (хотя мои слова и не понравятся владельцам фирм) не может быть создана искусственно. Настоящая привлекательность всегда проистекает от женственности. Считаю, что и сексуальность привлекательна только когда она естественна и спонтанна. Вот почему многие не достигают желаемого. Мы все, слава Богу, рождаемся сексуальными существами, но жаль, что многие разрушают и презирают этот естественный дар. Искусство, подлинное искусство, исходит от него, и многое другое тоже.

Я никогда не понимала выражения «символ секса». Я всегда считала символами какие-то предметы. То-то и печально, что секс-символ становится вещью. А мне противно быть вещью. Но если уж мне суждено быть символом, то лучше быть символом секса, чем чего-либо другого […].

Мэрилин Монро: Я не привыкла быть счастливой и потому не считала счастье чем-то обязательным для себя. В какой-то мере его давала супружеская жизнь. Видите ли, я росла не так, как средний американский ребёнок. Средний ребёнок всегда ожидает счастья, успеха, которые должны прийти в определённое время. Однако именно благодаря славе мне удалось встретить двух самых замечательных мужчин, каких только можно встретить, и выйти за них замуж.

Я не думаю, что народ отвернется от меня, во всяком случае, по своей воле. Я люблю людей. «Зритель» пугает меня, вызывает у меня страх, а людей я люблю. Конечно, на них может повлиять пресса или студия, когда начинает распространять всевозможные истории. Но я думаю, что, когда народ идет смотреть фильмы, он может сам судить обо всем. Мы, люди, – странные существа и все же обладаем правом жить собственным умом […].

Мэрилин Монро: Сейчас я живу работой и общением с узким кругом друзей, на которых по-настоящему могу рассчитывать. Слава может плестись где-то сбоку, и привет, с меня довольно тебя – славы. И даже если она и дальше будет мне сопутствовать, я всегда знаю: это штука переменчивая. По крайней мере, это нечто мной уже испытанное, но отнюдь не то, чем я ныне живу.

Полная версия интервью: https://dzen.ru/a/WS8URdfQpvU9mjaN?ysclid=mbj136of8g108448284