Заложница времени. Часть 2. Глава 87. Леон

Девочка стояла у их столика уже третью минуту и смотрела на Локи в упор, не мигая, с той бесстрашной серьёзностью, на какую способны только дети и очень старые коты. Локи смотрел в ответ. Не отводил взгляд, не смягчался, лишь медленно повёл бровью вверх, принимая вызов на поединок, чьи правила знал он один.

Виолетта тянула молочный коктейль и с удовольствием наблюдала за этим противостоянием.

Мать девочки сидела через два столика, вполоборота, и держала дочь в поле зрения, но не вмешивалась, позволяя ребёнку самому решать, с кем заводить знакомство. Виолетта поймала её взгляд и улыбнулась: всё в порядке, мы не кусаемся. Женщина чуть расслабила плечи и вернулась к кофе, оставив дочь на передовой.

Девочка наконец пришла к какому-то внутреннему выводу. Важно кивнула самой себе и спросила:

— Ты принц?

Виолетта едва не поперхнулась коктейлем. Перебрала в уме всё, что могло навести ребёнка на такую мысль, не нашла ничего — и только тогда оглядела зал по-настоящему. Пластиковые столы, бумажные стаканы, чей-то рассыпанный по полу картофель, гомон, запах фритюра. И посреди этого — Локи. Чёрный костюм, чёрное пальто, осанка человека, для которого любое помещение остаётся приёмной залой, куда он милостиво снизошёл. Среди людей с подносами он выглядел так, как будто перепутал дверь где-то между оперой и благотворительным аукционом.

Девочка, в сущности, была недалека от истины.

— Да, — сказал Локи.

Без насмешки, без театральности. Просто признал факт, как признают цвет глаз.

— Как в сказке? — девочка прищурилась недоверчиво. — Или как принц Чарльз, по телику?

— Лучше. Моё королевство куда древнее.

— Вау, — она выдохнула это с таким благоговением, что Виолетте стало неловко за всё человечество разом. — Настоящий принц.

— Только сохраните мою тайну, юная леди, — Локи понизил голос до заговорщицкого. — Я здесь инкогнито.

Девочка нахмурилась, пробуя незнакомое слово на зуб.

— Инко… что?

— Он тайно сбежал из своего королевства, и никто не должен знать, что он тут, — перевела Виолетта и приложила палец к губам. — Большой секрет.

Палец у губ произвёл нужное действие. Девочка торжественно повторила жест, скрепляя договор, и перевела взгляд на неё саму, прикидывая, кем при инкогнито-принце может быть бледная особа с коктейлем.

— Нет-нет, даже не спрашивай, — Виолетта мягко улыбнулась, опережая вопрос. — Я не принцесса.

— Она только учится, — ввернул Локи самой ядовитой из своих интонаций.

— Боги упаси. Если кто здесь и учится, так это наш принц, — она наклонилась к девочке и сообщила тоном, каким делятся страшными тайнами: — Представляешь, он до сегодняшнего дня не знал, что такое «Макдональдс». И ни разу не пробовал картошку фри.

Девочка посмотрела на Локи с состраданием.

— Как же так! — прошептала она. — И Хэппи Мил никто ему не покупал?

— Боюсь, даже молочный коктейль для него открытие, — скорбно подтвердила она.

Девочка ахнула, прижав ладошки ко рту.

— Вот, — Виолетта развела руками. — Знакомлю его с настоящей жизнью.

— Ты знакомишь меня с расстройством желудка. Это разные вещи.

— Видишь, какой непонятливый, — она доверительно качнула головой. — Одним словом, принц.

Девочка приняла это как исчерпывающее объяснение всех несовершенств особ королевской крови. Осмелев, шагнула ближе.

— А замок у тебя есть? И дракон?

— Замок есть, — Локи отвечал с непоколебимостью человека под присягой. — Драконов два.

— Не слушай, — тут же вмешалась Виолетта. — Один. И тот ленивый, спит целыми днями.

Девочка задумалась, взвешивая противоречивые показания, и решила, видимо, что правда где-то посередине.

— А у меня хомяк, — призналась она шёпотом.

— Разумный выбор, — серьёзно кивнул Локи. — В хозяйстве от хомяка толку куда больше, чем от дракона. Дракона содержать дорого, а делает он ровно то, о чём вы говорили: спит.

Девочка просияла и, кажется, готова была немедленно записать принца в лучшие друзья, но от дальнего столика донеслось материнское «Рози, идём!». Она пискнула, махнула им обоим ладошкой и унеслась, едва не врезавшись в мужчину с подносом.

Виолетта проводила её взглядом и вернулась к солёной картошке, подтянув пальто за лацканы. Чёрное, новое, ещё пахнущее магазином.

Из особняка Локи вывел их порталом в тесный переулок между глухих каменных стен. Через квартал Виолетта осознала, что её школьный похититель не только не дал ей позавтракать, но и не позволил переодеться. В магическом мире её броню и плащ считывали правильно, как и отсутствие верхней одежды: работают заклинания, вопросов нет. Маглы заклинаний не видели. Они видели только девочку в странном костюме и старомодном плаще в прохладный пасмурный день, а рядом — её богатого опекуна, одетого по погоде.

Пришлось заворачивать в первый приличный магазин: брюки, фиолетовый свитер, это самое пальто. Сапоги менять не стала: из-под брюк они выглядели вполне обычно.

Город она узнала ещё на выходе из переулка, когда улица раскрылась и над крышами, на чёрной скале, встал замок, который не спутаешь ни с чем. Эдинбург. Она была здесь этим летом: покупала зачарованные пледы и по крупицам выуживала всё, что маги и маглы помнили об Одинсонах. Ирония выходила отменная — по улицам города, в котором она копала под лорда Одинсона, теперь её вёл сам Одинсон, лично и с картошкой фри в программе.

Оставался вопрос, почему именно Эдинбург: порталу всё равно, куда открываться, а у Локи не бывает случайной географии. Виолетта пометила себе выяснить причину позже.

В магазине он, против обыкновения, не устраивал спектакля. Ни зелёных свитеров, ни доведённых до слёз консультанток. Позволил быстро выбрать, расплатился и вышел. Впрочем, присяга ещё не дана, ничего толком не оговорено, но она уже стала частью его свиты, как ученица. Уже носит плащ с его печатью в школе и магическом мире. Внутри его рамки её цвет, видимо, допускался. Свидетельством тому была её комната в его доме. Похоже, метить помеченное — дурной тон.

Что Локи ударит со стороны контроля — она знала заранее. Кажется, прямо ему об этом и сказала. Но вот что он вскроет её интригу — ту самую, которой она даже толком не дала ходу, — оказалось неприятным сюрпризом. И главное, было непонятно, где течь.

В Кларк она не сомневалась ни секунды. Не сомневалась и в том, что та сняла с детективов положенные клятвы, прежде чем подпустить их к делу. Значит, не вербальная утечка. Оставалось одно: он сложил картинку сам. Присмотрелся к Кларк, отследил, с какого момента они работают вместе, учёл её умение менять маски — и сошлись таинственный покупатель и тот аукцион по особняку Блишвика, проведённый в самом начале цикла. В прошлой петле этого аукциона не было вовсе. А такие совпадения для Локи — не совпадения, а почерк помнящего. Дальше хватило увидеть, что её магловскими делами ведает всё та же Кларк, — и домик из карт сложился сам. Останься у него сомнения, он просто спустил бы детективов по её следу или по следу поверенной, и дело с концом.

«Скверно, но терпимо».

Гораздо опаснее было другое: если Локи сложил картинку по её ранним неосторожным шагам, значит, теоретически это мог сделать кто-то ещё.

Виолетта машинально потянулась к картошке, обнаружила, что пальцы сжаты слишком крепко, и отпустила бумажный край коробки.

Удобно, что теперь почти всё можно списать на ученичество у королевской заразы. Уровень, знания, странные умения, внезапные деньги, юридические ходы. Лучшей ширмы не придумаешь.

От этого и становилось противно.

Стоило признаться хотя бы себе, раз уж день выдался откровенным. Локи зацепил. Не тем, что вскрыл интригу, — тем, что сделал после.

Она поймала себя ещё в его кабинете на простой и предательской мысли: двигаться станет проще. Имя, закон, люди, деньги, чужая репутация в роли щита — всё, на что она собиралась потратить месяцы осторожной возни, легло на стол за одно утро. И облегчение было настоящим, вот что неприятно.

Именно поэтому доверять этому она не собиралась. Механика покровительства проста и стара: дать, привязать, управлять. Всё вручённое дано на его условиях и может быть отозвано в любой момент, без объяснений.

Но не раствориться в этом «небе» будет сложно.

Утешало одно: игра с ним заставляла расти. Из чистого инстинкта самосохранения. Иначе такая партия проглотит и не заметит.

Но главное, Локи рано или поздно уйдёт, а с последствиями и оставленной им игрой придётся столкнуться ей самой один на один. Поэтому только рост, только вырывание знаний и создание юридического, политического и финансового фундамента могли ей помочь.

Она прогнала мысли и спрятала улыбку за стаканом. Люди вокруг нет-нет да косились на её спутника — на породистого господина в чёрном, который цедил скверный кофе из бумажного стакана с таким видом, словно делал заведению одолжение.

Сказать, что она любила Макдональдс, Виолетта тоже не могла. Была-то здесь всего дважды за все свои жизни.

Первый раз — лет в десять, с Харрисами. Завернули на ходу, перекусить по дороге из какой-то поездки, и она тогда давилась восторгом от горячей картошки и тихо завидовала ярким коробкам «Хэппи Мил» в руках других детей. Опекунам такое было не по карману, и она это понимала, поэтому не просила.

Второй раз вспоминать было тяжелее.

Четвёртая петля. Та, в которой она решила уйти к маглам и отказаться от магии — и начала угасать без неё, медленно и неотвратимо, как срезанный цветок. Харрисы тогда выложились до последнего, таскали её по врачам, оплачивали обследования, которые ничего не меняли. А в один весенний день, когда она уже точно знала, что осталось недолго, мистер Харрис вёз её из больницы — и завернул сперва в кинотеатр, а потом сюда. Эдвард пытался хоть как-то расшевелить в ней выжженные эмоции, вернуть ей радость, которой в ней почти не осталось.

Это было до глупого трогательно.

Она помнила, как по-детски жалась к его плечу в полутёмном зале, как он обнимал её и шептал в макушку, что они обязательно справятся. Помнила какой-то нелепый мультфильм, от которого в памяти не осталось названия. Не могла забыть своё горькое сожаление, что принесла этим добрым людям столько бед, и как была им за всё благодарна. А потом был похожий на этот зал, такая же картошка — и полное отсутствие вкуса.

Магия, уходя, забрала и его.

Еда сыпалась в неё, как песок. Но она старательно изображала детское счастье, пусть приглушённое, потому что Эдвард так старался, что не ответить ему было нельзя.

Почему после сегодняшнего удара её потянуло именно сюда — Виолетта не знала. Коктейль, положим, и правда был хорош. В остальном язык давно привык к нормальной еде и от здешней не приходил в восторг. Она сама могла приготовить гораздо вкуснее. Но прийти стоило. Хотя бы чтобы посмотреть, как играет Локи, и лишний раз убедиться, что она и сама уже не та девочка, которой эта картошка казалась праздником.

— Вкуснятина, — она отставила опустевший стакан и подцепила последний ломтик. — Ты узнавал, когда сеансы?

— Разумеется, — Локи приподнял бровь, оскорблённый самим предположением. — Я же обещал. В отличие от некоторых, я держу слово даже в мелочах.

— Святой человек.

— Принц, — поправил он и смахнул пылинку с рукава. — Это куда более обязывающее.

Виолетта фыркнула, в последний раз окинула взглядом пластиковый зал, шумный и тёплый, и пошла к выходу.

Пришло время познакомить одного асгардца с одним скрытным механизмом влияния в Мидгарде.

Кинотеатр оказался скромнее театра во всех отношениях, что давало пищу для размышлений и почти не давало пищи для глаз. Никакой позолоты, никакой лепнины на колоннах, никакой люстры, застывшей хрустальным водопадом. Ковёр с узором, призванным скрывать грязь, лампы, утопленные в потолок, и поверх всего — густой, навязчивый запах горелого масла и чего-то приторного, что здесь, очевидно, полагалось есть.

Локи держал в руках два билета, отпечатанных на скверной бумаге, и пытался понять, ради чего его сюда привели.

Что это лишь повод, он понял ещё в саду, когда она бросила это своё «после выбора чемпионов пойдём в кино» с нарочитой небрежностью человека, который роняет приманку и делает вид, что не следит за поплавком. Пташка ничего не делала просто так. За картошкой в Макдональдсе стояло что-то ещё, за этим фильмом — тем более. Она вела его куда-то, шаг за шагом, и единственное, чего он пока не разгадал, — куда именно.

Это и забавляло, и слегка раздражало.

— Попкорн, — объявила Виолетта у стойки тоном, не допускающим обсуждения. — Солёный. И колу.

— Солёную кукурузу, — повторил Локи, проверяя, не ослышался ли. — Ты хочешь добровольно есть солёную кукурузу.

— А ты возьми сладкий, раз ты у нас неженка.

Он взял сладкий — не потому, что неженка, а из принципа. Кукуруза в обоих случаях оказалась оскорблением идеи еды, но сладкая хотя бы честно притворялась десертом. Кола, которую ему сунули в руки в стакане размером с ведро, была отдельным произведением. Локи сделал один глоток из вежливости к собственному любопытству и нашёл, что буфетное шампанское в театре было верхом изысканности по сравнению с этим. Приторно, газированно, отдаёт жжёным сахаром и химическим холодом.

— Ну как? — Виолетта следила за ним поверх своего стакана с откровенным предвкушением.

— Я начинаю понимать, почему смертные такие нервные.

Она довольно рассмеялась и потянула его в зал.

Места оказались мягкими, но не настолько, чтобы провалиться, — разумная середина, в которой человеческое тело не расслабляется и не страдает. Вокруг рассаживалась публика: парочки, компании подростков, мужчина с ведром попкорна на коленях, женщина, уже распечатавшая шуршащий пакет с конфетами. Никакого торжественного шёпота, никакого предвкушения большого искусства. Просто люди пришли смотреть.

Свет начал гаснуть.

И вот тут Локи принял решение, которое показалось ему изящным.

Он не станет смотреть на экран. По крайней мере, не сразу и не всерьёз. В театре пташка просидела весь второй акт, изучая его профиль вместо сцены, и думала, что он не заметил. Заметил. И запомнил. Сегодня он вернёт ей этот должок сполна: будет смотреть на неё, открыто, не скрываясь, пока она следит за своим драгоценным кино. Пусть почувствует, каково это, когда тебя препарируют вместо того, ради чего ты пришёл. Пусть заёрзает, бросит на него раздражённый взгляд, прошипит что-нибудь ядовитое.

Он сам себе не признался, что в этом расчёте была и вторая половина. Что экран он на всякий случай решил держать на расстоянии вытянутой руки. После Бекета.

Зал погас. Экран ожил.

Локи смотрел на неё.

Сначала шло легко. Человек на экране — судя по тому, что он улавливал боковым зрением, какой-то наёмник, сухой и пустой, как его жильё, — возился с горшечным растением, и зал тихо посмеивался над этой странностью. Виолетта не смеялась. Она сидела, чуть подавшись вперёд, и попкорн в её руке был забыт начисто.

Локи отметил это с лёгким удовлетворением: вот, уже не до кукурузы. Хорошее начало.

Растение он, впрочем, проследил. Наёмник таскал его за собой как единственную ценность и в какой-то момент обронил фразу, от которой по залу прокатился узнаваемый вздох понимания: у растения нет корней, как у него самого.

Локи едва не закатил глаза. Смертные обожали лобовые символы и принимали их за глубину. Хотя, надо отдать должное, образ был точен. Безродный, бездомный, оторванный от всего человек, чья единственная привязанность — то, что можно унести с собой.

«Вот оно, — подумал Локи, скользнув взглядом по её застывшему профилю. — Вот за чем ты пришла».

Грязнокровка без рода в мире магии. Полукровка без места в обычном мире. Девочка, которую загнали в приёмную семью и которая восемь раз умирала в одиночестве. Девушка, живущая в чемодане, с которым может пойти куда и когда угодно.

Конечно, ей близок этот бескорневой человек с растением вместо семьи. Тут не нужно быть Верховным магом, чтобы прочесть.

На экране стреляли, убивали. В дверь наёмника постучали. Девочка — лет двенадцати, с разбитым лицом и взглядом, в котором детства не осталось ни на грош, — просила впустить. За стеной, в соседней квартире, лежала её семья, а сама её жизнь зависла на тонкой нити. Человек медлил за дверью. Зал замер вместе с ним. Кто-то в темноте громко прошептал: «Открой ей. Ну открой же».

Дверь открылась.

Виолетта выдохнула.

Дальше Локи смотреть на экран перестал почти полностью, потому что смотреть на неё стало интереснее. Кино делало с ней что-то, чего он не видел ни на тренировках, ни в школах, ни даже на прошедшем пире в честь чемпионов, где она с азартом выпытывала из уважаемых мастеров крошки знаний. Все её маски — прилежной воспитанницы, ядовитой собеседницы, азартного игрока, пылающей гриффиндорки — лежали где-то в карманах, забытые. Лицо было голым. Она проживала чужую историю всем телом: вздрагивала, когда вздрагивал зал, замирала, когда замирал, и совершенно не замечала, что её разглядывают в упор.

И вот это начинало всерьёз злить.

Весь его изящный план держался на её реакции. Она должна была поймать его взгляд, рассердиться, дать ему то острое удовольствие, ради которого всё затевалось. А она просто не видела его. Для неё его сейчас не существовало — был только экран и человек на нём, и девочка, и история, которой она отдалась без остатка.

Локи сидел рядом, смотрел на неё, не таясь, и это не значило ровным счётом ничего.

Зал жил своей шумной жизнью, какой не позволил бы себе ни один театр. Люди смеялись там, где было смешно, ахали там, где страшно, переговаривались вполголоса, кто-то впереди уже всхлипывал в платок, не стесняясь соседей. Не благоговейная тишина бархатных лож, а живой, бесцеремонный отклик. Локи ловил себя на том, что это его занимает помимо воли. Вот оно, то самое, о чём она обронила тогда в саду. Не сцена для избранных, а зеркало для толпы. Сотни людей в темноте одновременно плачут об одном вымышленном человеке — и унесут этот вымысел с собой. Он останется в них, и что-нибудь в них чуть сдвинет.

Опасная штука. Куда опаснее, чем кажется тем, кто называет это просто развлечением.

К финалу зал затих. На экране что-то рушилось, гремело, кто-то кого-то спасал ценой себя — Локи следил уже краем глаза, потому что главное было рядом.

По щекам Виолетты текли слёзы.

Она не вытирала их. Не отворачивалась, не пряталась за ладонью, не делала ничего из того, что делает человек, не желающий быть застигнутым. Просто сидела и плакала, открыто и тихо, глядя на экран, и Локи понял, что попал в собственную ловушку. Он пришёл застать её врасплох — и застал. Только в этом не было ни капли торжества. Невозможно поймать того, кто и не думал прятаться. В театре он закрылся, собрал маску, ушёл быстрым шагом, не дав ей удовольствия. Она же не закрывалась вовсе. Сидела со своим мокрым лицом, и это обезоруживало куда вернее любого выпада.

Что-то неприятно шевельнулось у него под рёбрами. Он списал это на колу.

По экрану поползли титры. Зажёгся свет. Зал зашевелился, загудел, потянулся к выходу, и со всех сторон полетели обрывки чужих восторгов.

— Господи, я опять разревелась, как дура.

— Как он… в конце, с гранатой… я не дышал.

— …нет, ну девочка же гениальная, ты видел её лицо, когда она…

— …пересмотрю обязательно, такое один раз нельзя.

Виолетта поднялась, не глядя на него, и коротко бросила: «Я сейчас». Локи проводил взглядом её прямую спину до двери с условным женским силуэтом и остался ждать в коридоре у залов, перекатывая в пальцах опустевший стакан.

Вернулась она через несколько минут — умытая, собранная, с лицом, вновь приведённым в порядок. Но припухшие глаза выдавали. Она остановилась у выхода и обернулась назад, в сторону тёмных залов, откуда уже тянулась новая очередь, и было в этом взгляде что-то тоскливое, почти жадное.

Потом она посмотрела на него.

— Давай ещё раз сходим.

— Ещё раз, — повторил Локи без выражения.

— Ещё раз, — Виолетта смотрела на него красными глазами, в которых не было ни капли извинения. — Следующий сеанс через двадцать минут. Я проверила на афише, пока ты страдал над колой.

По их негласным правилам ему полагалось сказать что-нибудь едкое про слёзные привычки гриффиндорцев, развернуться и увести её обратно в замок. Вместо этого он молча пошёл к кассе, заплатил за два билета, за ещё одно ведро отвратительной колы и за солёную кукурузу, к которой она даже не притронулась в прошлый раз, — и поймал себя на том, что ему любопытно. Не она на этот раз. Фильм.

Во второй раз он смотрел на экран.

И сразу стало ясно, отчего зал так дышал в унисон. История была проста до бесстыдства и оттого безотказна. Одинокий человек, отгородившийся от мира ремеслом, в котором нет места ни женщинам, ни детям. Ребёнок, у которого мир сгорел дотла в один день. Он впускает её — против всех своих правил, против здравого смысла, против инстинкта самосохранения, который для человека его профессии единственный закон. Впускает, потому что человеческое в нём оказывается громче профессионального. А дальше — то, чего он сам себе не разрешал годами: кто-то, о ком надо заботиться.

Пальцы сами сжали край подлокотника.

Он разжал их медленно, с раздражением.

Дешёвый приём, конечно. Ребёнок, кровь, одиночка, дверь, которую всё-таки открывают. Смертные умели бить по самым примитивным струнам и гордились этим так, будто изобрели судьбу.

И всё же зал вокруг дышал тише. И пташка рядом тоже.

Значит, струна была не так уж примитивна.

Локи продолжил следить за героями и узнавал слишком многое.

Не себя. Себя он по-прежнему держал за рамкой. А вот ремесло узнавал. Узнавал человека, который видит на ходы вперёд, считает входы и выходы быстрее, чем дышит, и носит это умение как вторую кожу, не снимая. Который проверяет любое помещение одним взглядом, прежде чем войти, — в точности как она проверяла зал, как он сам проверял улицу, пока они шли по ней. Который привык быть один и устроил эту жизнь так, чтобы одиночество не причиняло боли. И который однажды впустил в неё кого-то — и всё пошло прахом, потому что заботиться о ком-то значит дать миру рычаг.

Девочка на экране держалась наравне со взрослым убийцей. Просила научить её убивать. Не плакала, не пряталась — просила дать ей оружие, чтобы отомстить за свою семью. И человек, помедлив, начинал учить.

Что-то отдалось холодом внутри, и он сам же подавил это.

Первая, самая удобная разгадка легла сама.

Вот зачем Летта пересматривала этот фильм. Не ради сюжета — его она знала наизусть. Ради безродного убийцы, который однажды открыл дверь брошенной девочке, научил её выживать в горящем мире и в конце отдал за неё жизнь, забрав её месть на себя и оставив ей будущее.

Если верить мокрому лицу рядом, выходила старая детская мечта, спрятанная так глубоко, что хозяйка, должно быть, и сама забыла, где её закопала. Потеря родных. Отказ отца. Круги, в которых её бросали, предавали, использовали и убивали, и всякий раз она поднималась и шла дальше одна. Все эти жизни она ждала кого-то достаточно опасного, чтобы стоять между ней и горящим миром, — кого-то, кто откроет дверь не из жалости и не из расчёта, а потому что не сможет иначе.

Своего Леона.

Получалось слишком стройно. Трогательно. Слишком удобно для него самого.

Убедительно настолько, что Локи не поверил.

Не далее как этим утром выяснилось, что пташка месяцами вела партию у него за спиной, и узнал он о ней не потому, что она оступилась, а потому, что сам умел складывать чужие почерки. Её манеру торговать собственными слабостями он тоже знал давно и по-своему ценил: гордость, страх и робость она открывала и закрывала, как окна, впуская противника туда, где готова была платить. Он видел это на приёмах, на тренировках, за завтраком с профитролями. Так с чего, собственно, он взял, что слёзы в темноте — не та же витрина, просто выставленная тоньше обычного?

По хребту прошёл холодок, и Локи едва не развеселился — ощущение было из редких.

Если это игра, её стоило оценить по достоинству. Виолетта показывала ему не уязвимость. Она показывала роль. Вот дверь, вот девочка за дверью, вот человек, который медлит и всё-таки открывает, — смотри, как это делается. Место не занято. Она не просила его о защите. Просьба оставляет след. Она давала ему догадаться самому, чтобы догадку он счёл собственной.

Он бы сделал именно так. В том и была беда.

Но теория при всей красоте закрывала не всё. Слёзы можно сыграть. Цену им он знал лучше многих. Труднее сыграть тело: то, как она вздрагивала вместе с залом, как намертво забыла кукурузу в руке, как не почуяла его взгляда в упор — она, читающая его внимание затылком в любой ситуации.

Либо рядом сидела лучшая актриса из всех, кого он встречал за тысячу лет, либо рана и витрина совпали.

С неё сталось бы.

И было ещё одно. Он помнил седьмой цикл: тихая девушка в орбите Дамблдора, ученица при старике, которую сам он тогда счёл незначительной. Помнил и то, как после «Бекета» она перечисляла ему свои верности.

Дверь перед ней открывали не раз.

И всякий раз за дверью оказывался тот, кто в конце оставлял её умирать.

Так что этот голод — по тому, кто закроет собой, — был настоящим. И умение торговать этим голодом — тоже.

Локи медленно повернул голову. Летта не отрывалась от экрана, и по её лицу опять текли слёзы, тихо и открыто, и она снова их не прятала.

«А ведь это место сейчас занимаю я».

Мысль пришла без разрешения и оказалась неудобной с обеих сторон. Он действительно заслонил её от того, что хотело её сожрать. Подарил имя, закон, людей — небо, как сам выразился не далее чем сегодня. Представил её, смертную, Иггдрасилю, тем скромным отголоскам, что нёс с собой, и Древо даже ею заинтересовалось. Он привязывал её нить за нитью и шаг за шагом оказывался именно там, куда пташка, если верить фильму, всю жизнь ждала кого-нибудь поставить.

Вопрос был один: сам он туда пришёл — или его привели. Макдональдс выбрала она. Фильм выбрала она. Второй сеанс — она. Весь сегодняшний путь он проделал по её билетам и с её напитком в руках.

Правда, между ней и опасностью он встал задолго до кино. Сам. По собственной воле, по собственному расчёту, зная её цену для времени.

Это ничего не упрощало.

Самое выгодное место в её жизни ему даже не пришлось предлагать. Он занял его раньше, чем узнал, что оно свободно.

Удачно вышло.

Или мастерски разыграно.

И это раздражало сильнее скверной колы. За тысячу лет он основательно отвык не знать.

Финал он встретил уже без брони. Человек на экране, раненый, обманом выбравшийся почти на свободу, получал пулю в спину от того, кто помельче и погрязнее, — и вкладывал в ладонь врага чеку, забирая его с собой. Гремело. Зал не дышал.

И всё же это был не Бекет.

Разница оказалась важнее, чем он ожидал. Бекет умирал в холодном соборе, преданный тем, кто звал его другом, и в его смерти не было ничего, кроме горькой бессмысленности: государь убил единственного, кто его видел, и остался один в пустоте, которую сам и выскреб. Чистая трагедия без единого светлого шва. Послабления для церкви, данные королём в честь «друга», светом он не считал.

Здесь цена была той же — жизнь. Но после неё что-то оставалось. Девочка возвращалась к живым, в школу, к будущему, которое он ей купил собственной гибелью. И сажала в землю то самое растение без корней — давала ему корни, потому что у неё теперь было где их пустить. Тот же тяжёлый финал, та же цена. Но в нём было то, чего Бекету не досталось: смысл. Свет на дне колодца.

«Забавно, — мельком подумал Локи под нарастающий гром аплодисментов, — как охотно эти люди в темноте отдают сердце убийце».

Опять титры. Снова зажёгся свет. Виолетта вытерла лицо тыльной стороной ладони, на этот раз даже не пытаясь привести себя в порядок, и посмотрела на него — почти виновато, но не за слёзы. За что-то другое, чему он пока не подобрал названия. Если, конечно, и это не предназначалось ему для прочтения.

— Ну как? — спросила она хрипло.

Тот же вопрос, что час назад над колой. Только ставка выросла, и оба это знали.

— В правом секторе зала дребезжит динамик, — сообщил Локи, поднимаясь. — На низких частотах, в сценах со стрельбой особенно заметно. Владельцам стоило бы вложиться в звук, публика прощает им непозволительно много.

Виолетта смотрела на него несколько долгих секунд.

— Угу, — сказала она. — А ещё ты весь второй сеанс смотрел на экран. Не на меня.

Смотрел. Отпираться было бы враньём, а лгать ей по мелочам он считал расточительством. К тому же признание работало на него: пусть считает, что её драгоценная мягкая сила исправно сработала и на нём, — в конце концов, это было правдой, и зерно он унёс. Всё остальное, чему он пока не нашёл ни имени, ни доказательств, отлично умещалось за дребезжащим динамиком.

— Смотрел, — согласился он легко. — Твой наёмник к финалу хотя бы что-то предпринял. В отличие от некоторых, кто оба сеанса исправно орошал кресло и называл это глубиной чувств.

— Не у всех эмоциональный интеллект на уровне дуба, — закатила она глаза.

— Это называется выдержкой, дорогая, — фыркнул Локи. — Идём, пока ты не уговорила меня на третий заход. Моё терпение к этой коле не бесконечно.

Виолетта тихо с хрипотцой рассмеялась, всё ещё с красными глазами, и пошла за ним к выходу. А он на ходу обдумывал не её слёзы и не мягкую силу мидгардского кино.

Он обдумывал растение без корней.

На улице их встретил вечер, успевший потемнеть и остыть, пока они дважды хоронили и воскрешали одного и того же вымышленного человека. Недавно прошёл дождь. Асфальт блестел, дробя в лужах огни витрин и фар, и пахло мокрой листвой, выхлопом и тем особенным городским духом, что поднимается от земли после дождя, — будто на минуту можно поверить, что воздух чист.

Морось ещё висела в воздухе. Локи раскрыл над ними чёрный зонт одним коротким движением, и Летта молча шагнула под него, привычно, не задумываясь, как становятся под крышу, которую кто-то держит. Он отметил это и придержал замечание при себе. В конце концов, он сам же и приучил её к тому, что над ней всегда что-нибудь раскрыто.

Какое-то время они просто шли. Виолетта смотрела под ноги, в блестящий асфальт, и лицо у неё было отсутствующее, словно она ещё не до конца вынырнула из чужой истории.

— Жаль, — сказала она наконец. — Жаль, что я не могу показать его девочкам.

— Юным валькириям? — Локи приподнял бровь. — Что им помешает? Кинотеатр в обычном мире пока не требует справки о грязноте крови.

— Мало того, что их сюда не отпустят, так они же потом полгода будут невыносимы, — Виолетта слабо усмехнулась. — Жан Рено мгновенно стал бы их любимым актёром. Они бы вырезали его фотографии, спорили, кто его больше любит, и вздыхали над ним на каждом уроке. Я бы это не пережила.

— То есть проблема не в том, что нельзя. Проблема в том, что ты не желаешь делиться.

— Я не фанатка, если ты на это намекаешь.

— Я ни на что не намекаю, — кротко отозвался Локи. — Я просто отметил, что человек, который дважды подряд оплакивал актёра в один вечер, рассуждает о чужом фанатстве с поразительной уверенностью.

Виолетта открыла было рот, нашла, что возразить нечем, и закрыла его обратно. Помолчала.

— Он хорош, — признала она наконец, без всякой неохоты. — Игра того стоит. Так сыграть пустого человека, в котором вдруг просыпается живое, — это не каждому дано.

Спорить Локи не стал. Это и впрямь было сделано хорошо — настолько, что зал в темноте отдал сердце наёмнику за одно-единственное доброе дело, забыв спросить, сколько крови было до него. Он повертел эту мысль и так и эдак, как монету, и снова отложил в тот карман, куда складывал всё, что когда-нибудь пригодится.

— Мидгардцы странно устроены, — проговорил он, обходя лужу и сдвигая зонт, чтобы её не задело каплями. — Безупречные вам скучны, в них нечего разгадывать. А вот тот, кто весь в трещинах, но в нужный миг поступает по-человечески, — за таким вы идёте хоть на край света. Как я заметил, вы любите не за чистоту. А за то, что в грязи вдруг блеснуло что-то светлое.

— Не обобщай. Нас много, и мы разные, — тихо поправила Виолетта. — Кому-то ближе безупречные. Но за такими, как Леон, идут именно потому, что внутри — живой человек, а не картинка. Ошибается, значит, настоящий.

Локи покосился на неё, но она смотрела вперёд и, кажется, не вкладывала в это ничего сверх сказанного. Или вкладывала, но не собиралась показывать.

Они свернули на улицу поярче, где витрины ещё горели, а редкие прохожие спешили под собственными зонтами. Из дверей паба тянуло теплом и гулом. Локи уже прикидывал, в каком тихом переулке удобнее будет перенести их обратно, когда Виолетта вдруг остановилась.

Книжный магазин был ещё открыт. За большой витриной горел тёплый свет, и корешки книг выстроились ровными рядами до самого потолка.

Что-то в ней переключилось. Отсутствующий, размытый взгляд вдруг собрался в одну точку, и в покрасневших глазах снова занялся тот сухой, расчётливый огонёк, который он знал лучше всего. От оплакивавшей наёмника девушки не осталось и следа. Летта решительно шагнула из-под зонта и вошла в магазин, бросив через плечо короткое:

— Мне нужно кое-что посмотреть.

Локи сложил зонт, стряхнул с него воду и вошёл следом, уже понимая, что «кое-что» затянется.

Внутри пахло бумагой, пылью и клеем — запах, который он, признаться, находил куда более сносным, чем горелое масло кинотеатра. Виолетта уже исчезла где-то в недрах магазина, между стеллажами с табличками, обещавшими науку, технику и нечто, именуемое «прикладной механикой». Локи двинулся вдоль рядов неспешно, заложив руки за спину, и от скуки поймал за рукав продавца — сонного юношу, явно мечтавшего о закрытии.

— Что у вас нынче читают? — поинтересовался Локи тоном завсегдатая. — Не то, что покупают по обязанности. То, чем зачитываются.

Юноша оживился и повёл его к стеллажам в передней части, где на видных местах лежали стопки самых ходовых томов.

Локи брал их один за другим, проглядывал, ставил обратно — и продолжал мысль, которую пташка начала ещё в саду и дополнила, пока они шли под зонтом.

Светлые герои продавались исправно: рыцари, честные сыщики, спасители королевств. Но рядом, на тех же видных местах, а кое-где и повиднее, лежали убийцы, наёмники, воры, чёрные маги, некроманты и чудовища с тоской под чешуёй — и расходились ничуть не хуже.

Дело было не в сочувствии. Сочувствие дёшево, оно живёт до титров. В фойе после сеанса мальчишки взахлёб обсуждали наёмника — его выдержку, его точность, его страшное спокойствие — и примеряли всё это на себя, начисто забыв, что человек, которым они восхищаются, убивал за деньги. Не «бедняга». «Вот таким бы стать». История, скормленная сотням голов разом, оставляла в них не слезу, а образец — и желание ему соответствовать. Никто не учил, не приказывал, не вдалбливал. Показали красиво, под музыку, — и потянулись сами.

Локи задержался у стеллажа с неприметными корешками. «Психология масс». «Слово, которое продаёт». «Пропаганда: как создаются убеждения». Смертные разобрали механизм по винтикам и держали инструкции в открытой продаже, между рыцарями и сыщиками. Он бы и сам мог этому поучить мидгардцев, но было интересно оценить, что они думают об этом искусстве. Он снял книги и сунул под мышку.

Зато поле у магов и правда лежало пустым — тут пташка не преувеличила. Он не поверил ей на слово ещё после сада и запросил детали у своих людей. Они подтвердили её слова, хоть и не до конца. Читали в магическом мире по большей части мемуары да дамские романы. Приключения попадались, но ютились по тёмным углам и почти сплошь выходили из-под пера тех, кто знал обычный мир не понаслышке. Самого Локхарта, гордость британского пера, он от скуки пролистал — и нашёл, что тот не дотягивал до той же «Дюны», которую ему в своё время подсунула Летта.

У простых смертных — целые выдуманные миры с пустынями и червями, за которые хватались миллионы. У магов — жуликоватый сочинитель.

Чистое, непаханое поле.

И всё это ложилось в ту же схему реформы, которую он неделями продвигал через МКМ. Можно месяцами и годами выкручивать руки советам, доказывая необходимость изменений. А можно показать магам на большом экране, какими они бывают — сильными, обученными, не цепляющимися за костыль-палочку, — и пусть захотят сами. Зависть и восхищение снизу работают вернее любого указа и обходятся дешевле армии.

Пташка привела его смотреть на девочку-сироту и убийцу с горшком. А подсунула рычаг. Он покосился в сторону стеллажей, за которыми она пропала, и едва не рассмеялся: она даже не пыталась убеждать. Позволила ему дойти самому. Изящно. До отвращения изящно. Что из сегодняшнего вечера было задумано, а что случилось само, он выяснит позже. Рычаг от этого хуже не становился.

Он выбрал ещё пару книг на вечер и обернулся на шорох.

Виолетта возвращалась к прилавку, прижимая к груди шаткую стопку — что-то про запись информации, что-то про оптику, толстый том о технике кинематографа. Поверх балансировала книга по истории мирового кино, а венчал всё «Язык программирования Си», за корешок которого она держалась как за поручень. Свалив добычу на прилавок, она выдохнула и тут же метнулась обратно за добавкой, быстро протараторив что-то консультанту среди стеллажей.

Продавец проводил растущую гору взглядом человека, переоценивающего свой вечер.

Вернулась она со вторым заходом: том по теории информации, что-то по электронике для начинающих и справочник толщиной в кирпич, который, запыхавшись, водрузила на самый верх. Стопка опасно качнулась.

Локи молча поднял бровь.

— Что? — Летта вздёрнула нос, но щёки заливала краска. — Я хочу знать, как они это делают. Как снимают, как записывают, как хранят. Всё, от линзы до плёнки.

— Дорвалась, — констатировал он и опустил свои книги рядом ровной колонной.

— А сам-то, — пробурчала она, кивнув на них. — Такой же книжный червь.

— Червь грызёт что попало, — Локи выудил из её груды том по истории мирового кино и переложил к себе, поверх своих. — Ценитель выбирает.

Пташка вскинулась.

— Верни.

— И не подумаю, — он накрыл томик ладонью и придавил, для верности. Бровь выгнулась. — Может, мне тоже любопытно, какой они путь прошли.

— Он мой. Я первая его нашла.

— Ты нашла его для изучения, — напомнил Локи с непереносимым благодушием. — А я — для удовольствия. Удовольствие в очереди важнее.

Летта нахохлилась и придвинулась ближе, готовая клеваться всерьёз. Локи крепче взялся за обложку.

На миг том о кино оказался зажат между двумя парами рук, ничей и общий разом. Ни он, ни она уступать не собирались. Продавец, пробивавший книгу за книгой, поднял глаза на это противостояние и с тоской прикинул, что вечер только удлинился.

В театре она следила за ним. В кино он следит за ней — и попадает в собственную ловушку. Дважды подряд. 🎭

#БекетОтомщён #КтоКогоВёл

Локи: Драконы — это финансовая дыра. Жрут много, спят целыми днями, КПД нулевой. 🐉

Рози (7 лет): А у меня хомяк. 🐹

Локи: Идеальный бизнес-план. Минимум затрат, максимум пользы в хозяйстве. 🤝

#ЭкономикаПитомцев #ХомякИнвестор #ВолкСУоллСтрит