Артур Фишер Бентли: Предмет исследования социальных наук и человек-общество

Артур Фишер Бентли постоянно и настойчиво писал о проблемах социальных наук и психологии с начала 1890-х до смерти в 1957-ом. Бентли знают в политологии, анализе поведения, теории систем и интербихевиоральной психологии, а также читатели Джона Дьюи.

Его известные работы:
The Process of Government: A Study of Social Pressures (1908);
Inquiry Into Inquiries: Essays in Social Theory (1975/1954);
Knowing and the Known (1949);
The Human Skin: Philosophy’s Last Line of Defense (1941a/1975);
The Behavioral Superfice (1941b);
Kennetic Inquiry (1950).

Ранние работы Бентли задают контекст поздним попыткам заменить психофизический дуализм на трансдермальные взаимодействия людей и мира. Его подход к тупикам психологических исследований предвосхитил применение дискурсивного анализа в психологии. Контекстуальные подходы к изучению поведения, например, анализ поведения и интербихевиоральная психология, имеют что-то общее с ним. Тезис работ Бентли напоминает Кантора, Дьюи и Скиннера — «психологическое» зависит от «социального» или же является им.

Бентли отказывался разделять дисциплины и игнорировал сосредоточенные на сиюминутных событиях методологии. Он пытался создать собственную полноценную систему, но в конечном счете замечал, что совершает те же ошибки, за которые критиковал других.

Бентли напоминает ранние работы Жака Дерриды: ясно излагает взгляды других людей, после чего разбирает их и вскрывает незамеченные авторами детали, в которых система противоречит сама себе.

Предмет исследования социальных наук (1895)

Это докторская работа Бентли, рассматривающая проблему современных теорий поведения социальных организмов — концептов вроде социальной воли или социальной души.

Без отсылок к конкретному содержанию этих теорий, они выражаются напрямую в терминах активности социального организма, то есть их следует рассматривать как заявление о проблемах, а не решение. «Общество делает так-то и так-то» — это описание, а не объяснение феномена (1895, стр. 915).

Разделение описаний и объяснений встречается во всех работах Бентли. Описание не есть объяснение и от попыток нарядить описание в объяснение ничего не изменится. Другие ученые вместе с Бентли находили путаницы описаний и объяснений во всех социальных науках. Психология объясняла поведение ментальными событиями, но это не решения, а очередные проблемы, которые требуют отдельного решения.

О том, что слова не объясняют, а подталкивают к дальнейшим исследованиям Бентли упоминает:

Меня не интересует теория, что не спрашивает о предмете исследования: «Где? Когда? Что?». Единственный способ найти подобные ответы — экспериментировать (1941a/1975, стр. 226).

В другом отрывке Бентли говорит, что нужно откуда-то начинать:

Немногие науки могут определить свой предмет — феномены, которые они с удовлетворением рассматривают как нередуцируемые (1985, стр. 88).

Изложенная дальше точка зрения сильно отличается от его поздних работ:

Эмпирический материал социальных наук — это движение: постоянное и непостоянное, непрерывное и временное изменение людей и событий.

Мотивы, желания, ощущения, идеалы и другие компоненты сознательной личности не являются объектами исследования для изучающих общество. Они заботят только психолога.

Общество само по себе — это скорее связь действий. И эта связь настолько сложна, что ее может исследовать только человек... Со стороны в людях виден только физический, внешний аспект. Только в себе самом человек наблюдает как внутреннее, так и внешнее (1895, стр. 89-90).

Поздний Бентли избегал дуализма, в котором кожа граничит между двумя мирами. Здесь же основной тезис в том, что социологические объяснения должны включать только «психологическое», ведь люди желают:

Для социолога фундаментальным фактом психической жизни человека является то, что он — существо с желаниями (стр. 97).

Бентли разрабатывает категории для рассуждения о социальных феноменах: импульсы, традиционные привычки и осознанное размышление о привычках. Он объединяет следующие идеи, осознавая противоречия и подводные камни:

1. Большинство объяснений — это описания, однако нужно с чего-то начать, даже неопределенного.
2. Нельзя дать сложное объяснение, объединив простые единицы (contra Декарт).
3. Нельзя объяснять социальные феномены как сумму действий индивидов.
4. Общество состоит из индивидов.

Сейчас важны сами идеи, а не решения возникающих при их объединении проблем. Люди сознательно меняют социальные институты, а затем неосознанно пользуются ими. Большие государства появляются, когда люди объединяются для импульсов вроде еды и секса. Лидеры формируют традиции и институты, которые продолжают меняться сознательными решениями.

Процесс управления (1908) интересна перечисленными идеями. Она посвящена тому, как небольшое давление внутри общества меняет взгляды большинства с помощью лоббирования и социального влияния. Бентли не говорит, что вся политика и общество построены на осознаном лоббировании и социальном давлении — это только одна форма влияния. Единицы исэтих проблемследования в социальных науках показывает, что стоявшая за книгой 1908 года идея масштабнее, чем оценили критики.

В последующие годы Бентли задавался вопросом «Что значит располагать социальными фактами?».

Важно не путать объективность с материальностью. Все материальное объективно, но объективное не исчерпывается в материальном (стр. 104-105).

Эта проблема отсылает к Дюркгейму (1982/1895), который впервые попытался сформулировать реальность социальных фактов. Эта идея развивается на пути к работам, в которых Бентли пишет о включении в наблюдения и описания растянутных во времени событий.

В 1895 году Бентли считал социальное поведение результатом привычек людей и сознательных размышлений о желаниях. Традиции определяют людей, но они могут намеренно их менять:

Во всех областях общественной жизни основные элементы для рассмторения — это действия людей в соответствии с традициями, а также преднамеренные расчеты. Последние имеют сознательное отношение к объективированным традициям и институтам общества.
С одной стороны, эти образования являются общественными продуктами, которые нужно объяснить, с другой — частью знания индивида, элементами дальнейшего развития (стр. 113).

Бентли представлял социальную науку без традиционных дисциплинарных границ. Его системный контекстуальный подход в чем-то напоминает интербихевиоральную психологию Кантора. Он продолжает:

Главные теории затрагивают современную промышленность. Их интересуют отношения людей, которые отчасти действуют соответственно традициям, а отчасти — через тщательный расчет прироста в удовольствии и страдании.

Это происходит в географических и климатических условиях, с отсылкой к промышленным образованиям. К ним относятся организованные банки, кредитная, валютная, банковская, биржевая и транспортная системы, а также предпринимательское право.

Широкие масштабы и сложность экономики требуют внимания к важным социальным образованиям. Очевидно, что государство сильно влияет на промышленную жизнь человека, даже когда не озвучивает экономические цели. Аналогичное влияет желание создать семью, подчиняться классовому духу, требованию моды или месту в обществе. Это происходит по социальным причинам, и даже когда сама практика не привлекательна для индивида.

Собранные из этих элементов теории справедливы только для сообществ и стран, где обнаруживаются соответствующие предпосылки, и не претендуют на перпетуализм или космополитизм... Абсолютизм — это только выбор в качестве предпосылок таких образований, которые распространены в большинстве сообществ. Этот выбор отдаляет теорию от реальных обстоятельств любого отдельного сообщества.

Бентли говорит, что понимание поведения человека или группы включает широкий спектр контекстов. Немыслима самостоятельная психология, которая отделена от экономических, социальных и других контекстов. В дальнейших публикациях Бентли провел три подробных анализа конкретных социальных ситуаций. Он пытался не вывести абстрагированное объяснение из фундаментальных принципов, а объединить все аспекты социальных наук в объяснение, которые имеет смысл только в контексте их единства.

Резюмируя, Единицы исследования в социальных науках поднимает проблемы социальных наук и предлагает искать не абстрактные абсолютные объяснения, а частные контекстуальные переменные. В этой работе Бентли чересчур полагался на предположения других ученых, особенно в отношении психологии и дуализма внутреннего и внешнего, но попутное общение с Джоном Дьюи и другими учеными и углубленное изучение социальных наук стали почвой для следующих идей.

Положение западного фермера (1893)

Ранние социальные и экономические исследования Бентли были очень приземленными, подробными и дотошными. Бентли брал интервью, анализировал статистические данные, организовывал группы в Северной Дакоте и Иллинойсе, которые сейчас называют action research. Это иллюстрация социальной науки из его теоретических работ — длительно рассматривать проблему с разных сторон и избегать коротких исследований в рамках одной дисциплины.

Первая публикация и дипломная работа Бентли — экономическое и социологическое исследование экономических проблем фермеров в западной Америке, которое опирается на методы из эссе 1895-го года.

Бентли писал, что лучше активно работать в небольшом объеме — так проще и понятнее:

Есть два способа найти ответ на такой вопрос. Собрать и изучить многочисленные и разнообразные статистические данные по всей рассматриваемой области, либо провести мини-исследование по какому-нибудь небольшому району, который может считаться типичным для всей области (стр. 7).

К исследованию Бентли подтолкнули лоббировавшие государственные субсидии Фермеры. Он вернется к лоббированию как механизму эволюции государственной политики в публикации 1908-го года.

Фермерское лобби возникло на финансовом упадке сельского хозяйства. Другие политические организации выступали против с аргументом, что финансовая депрессия одинаково затрагивает всех — фермерам не труднее остальных. Понимая бесполезность отдельных примеров, которые приводятся в качестве доказательств обеих сторон, автор приступил к настоящему исследованию (стр. 7).

Эта монография описывает фермеров за пределами ссылок на экономический упадок — маскирующихся под объяснения описаний. как Бентли напишет два года спустя, экономическая депрессия — это «заявление о проблемах, требующих решения, а не их решение».

Бентли начинает с социальной и экономической истории города Харрисон в Небраске. Он описывает географические особенности и сельскохозяйственные возможности земли, источники снабжения первых поселенцев и спекуляции над продажей земли. Изменения иммиграции и эмиграции в этом районе связаны с обстоятельствами выращивания сельскохозяйственных культур, особенно с нашествием саранчи:

Количество жителей Харрисона и климатические условия в разные годы тесно связаны. На волне иммиграции до 1875-го количество жителей увеличивалось, но заселение полностью остановилось из-за нашествия саранчи. Количество постоянных жителей сократилось по той же причине — так продолжалось до 1877-го (стр. 35).

Бентли брал интервью во всем регионе, особенно с пережившими эти времена пожилыми жителями. Он записал причины продажи или сдачи земель из государственных документов и связал их с социальным и экономическим обстоятельствами.

Бентли занимался практическим исследованием «удовольствий и страданий» или «желаний» людей. Он отследил географические и социальные методы получения необходимых ресурсов. Для покупки капитала требовался кредит, Бентли представляет кредит как ограничивающий ресурс. Поселенцам помогали:

• пенсия участникам гражданской войны;
• ускоренное оформление права собственности на занятый необработанный участок (гомстед) участникам гражданской войны;
• близость гомстедов к земельному управлению штата;
• наличие возделанных земель неподалеку, что позволяло покупать зерно в ожидании собственного урожая;
• Харрисон заселялся не в первую волну освоения земель западных штатов, то есть расходы на транспортировку товаров первой необходимости были снижены;
• у соседей была возможность помогать друг другу.

Были и трудности:

• степные пожары;
• отсутствие локальной медицинской помощи;
• нашествия саранчи.

Для изучения ограничивающих крестьян экономических факторов Бентли анализировал сохранившиеся статистические записи: стоимости земли, аренды ферм, кредита, налогообложения, сбыта и транспортировки. Он обнаружил, что кредит на землю от штата был дешевле, чем от местной железнодорожной компании. В результате, земля железнодорожной компании простаивала без покупателей:

Возникает соблазн сделать вывод, что потенциальному покупателю — по крайней мере тому, чьих средств недостаточно для полной оплаты фермы и ее поддержания в последующие трудные времена — лучше выбросить свои деньги, чем вкладывать их в сельское хозяйство в Небраске при нынешних ценах на землю и сельскохозяйственных условиях. Если, конечно, он не обладает необычной энергией и способностями (стр. 69-70).

Дело касается качества земли и Бентли отмечает, что неплодородные хозяйства не стоят того, чтобы заниматься сельским хозяйством. Государству приходилось кредитовать фермеров, чтобы они рисковали пытаться жить в Небраске, но даже в тяжелые годы успешные крестьяне избегали брать новые кредиты:

Влияние долга на человека можно резюмировать тем, что заемщик должен уметь выгодно вопользоваться деньгами. Исключительно хорошие качества обеспечат большую прибыль от займа, но в противном случае или при неудаче долг будет копиться и создавать дополнительные проблемы...
Вероятность провала в Небраске очень высока и нельзя ожидать от фермера настоящего тех же успехов, которых фермер прошлого добивался с субсидированными штатом кредитами (стр. 85).

Бентли делает вывод, что экономические условия фермеров из Небраски стали тяжелее не потому, что фермеры стали хуже — они изначально существовали на неплодородной земле и их земледелие требовало субсидий, но экономическая ситуация изменилась, льготные кредиты закончились и в регионе начался упадок.

Группы интересов Чикаго и муниципальная собственность (1904-1907)

С 1904 по 1907 Бентли провел еще три небольших исследования. Полные рукописи не опубликованы и находятся в коллекции Бентли, но работы кратко резюмированы в The Process of Government (1908).

Первым был количественный анализ референдума по вопросу взятия Чикаго под муниципальный контроль железных дорог. С помощью полного социологического анализа он рассмотрел голоса в наиболее удаленных районах от центра города, расслоение богатых районов, места с неудобными автомобильными дорогами, а также еще некоторые детали вроде непоследовательного голосования в польских регионах. Бентли анализировал социальный аспект ситуации — влияли на референдумы выборы мэра и социалистическое голосование:

Отдаленные районы.
Наблюдалось расширение собственности муниципалитета во все более далекие районы. Апогей был достигнут в 1905-ом. В 1907-ом волна достигла небольших наиболее удаленных районов. Подсчет голосов в них (33200 голосов в 1905-ом и 38900 в 1907-ом) показал сокращение поддержки муниципальной формы управления собственностью района с 52% до 39%. При увеличении количества избирателей на 5700 муниципалитет потерял почти 2000 голосов. Ничто, кроме потребностей жителей района в автосервисе не может объяснить причину высокой поддержки в первый год и ее утрату во второй (1908, стр. 488-489).

Второе исследование Бентли (1905-1906) рассматривало 165 введенных законопроектов в штате Иллинойс. Он разделил их по группам и стратегическим интересам: внесенные по инициативе, внесенные как оппозиция другому законопроекту и внесенные по другим причинам. Бентли сделал вывод, что основной движущей силой законотворческого процесса являются группы, а не отдельные индивиды:

Инициатива.
Из 165 статей 83 относились к административной инициативе, 34 к особым интересам, 20 к организованному общественному мнению и 2 к политическим машинам с собственными непосредственными интересами. Только 26 проектов можно привязать к конкретным членам заксобрания и их политическим программам (1908, стр. 493).

Третье исследование рассматрело 1108 постановлений, приказов и резолюций, принятых в городском совете Чикаго, а не в законодательном органе штата. Бентли использовал похожие процедуры. Он подчеркнул давление групп:

Под давлением интересов совет предоставил право голоса, не имея на то полномочий. По приказу он выдал 55 нелегитимных прав. Многие другие его действия были грубым злоупотреблением или признаками фаворитизма. Было 88 особых привилегий, в том числе дарение государственного имущества или услуг и разрешения нарушать постановления. Достойные, но слабые попытки совета регулировать давление лишь подчеркивают настоящее заключение (1908, стр. 494).

Производители, потребители и владельцы (1920/1969)

В 1920 ряд издателей отказались от этой книги, поэтому Бентли оставил ее, а в 1949 передал копию своему другу Сидни Ратнеру, профессору истории в Рутгерсе, который позже редактировал совместную работу Дьюи и Бентли. Ратнер был впечатлен книгой и имел на руках разрешение на редактуру и публикацию. Публикацию пришлось отложить до 1969 — двенадцать лет после смерти Бентли.

Книга описывала концентрацию американской власти в руках промышленных магнатов, финансовых профессионалов и торговой элиты во время Первой мировой войны. Как в ранних исследованиях социальных наук и концептуальных работах, Бентли уделял внимание деталям, тщательно искал ошибки и неуверенно делал выводы.

Основная тема — изменение между фокусом на производстве и фокусом на потреблении. Начиная с Маркса, социальные науки думали о производстве. Например, исследование Бентли о крестьянах в Небраске: как выживает маленький крестьянин, производя зерно и другие культуры. Между войнами фокус общества сменился с производства на потребление. Технологический прогресс в производстве культур положил конец натуральному сельскому хозяйству. Появлялось крупномасштабное, массовое земледелие с использованием меньшего количества людей.

Люди и раньше потребляли, а производство никуда не делось — изменился фокус, поскольку производство приносило меньше проблем, чем потребление. Основное внимание стали уделять тому, как заставить людей потреблять больше товаров и продуктов, а не больше производить, по крайней мере в богатых западных странах.

Книга Бентли рассматривает контроль крупного бизнеса над массовыми рабочими, повышение сложности и частоты рекламы, ослабление власти профсоюзов, появление новых классов богатых, переосмысление систем социального обеспечения, зависимость от денег, кредита и фондовых рынков.

Эта книга о богатстве и власти в США в 1920-х, бессмысленная вне этих пространственно-временных рамок. Книга опирается на факты, которые можно выразить количественно… Факты будут изложены объективно, насколько это возможно, без отсылок к современным теориям и не полагаясь слепо на символы, но в терминах групп, взаимосвязанности их интересов и предполагаемых этими интересами политических действий (стр. 2-3).

В первой главе Бентли предугадывает современные методы экономики и делает набросок балансового отчета всей страны. Он определяет все активы и пассивы США, а также профессии, уровни занятости и концентрацию власти. Его основной вывод изложен в начале следующей главы:

Предыдущая глава показала, что статистические и другие факты точно определяют сосредоточение богатств в нескольких руках и демонстрируют централизованный контроль над производством. Огромные состояния Карнеги, Моргана и Рокфеллера впечатляют, но диктатура меньшинства эффектнее. Состояния увеличились, но власть выросла сильнее.

Не владение богатством, а контроль над огромной экономической силой радикально отличает это поколение капиталистов от предыдущего. Богатство сегодня является не основой власти, а ее игрушкой — это не столько значительная собственность для пользования и наслаждения, сколько притязания элиты на будущие доходы людей.

«Добрая воля», ставшая эвфемизмом для экономической мощи — это базис для будущего роста капитала, а не текущее материальное богатство (стр. 31).

Опираясь на книгу 1908-го года, Бентли рассматривает политику и производство как формы правления — они просто структурируют маленькие и большие группы людей. Учебники описывают правительство как управляющий сообществом орган, но монархии и группы парламентариев сами являются частью организационного процесса. Приписывание им особенного авторитета — это лишь одна из риторик в серии структурирующих группу стратегий, она не является чем-то особым. Религия может не казаться «управляющим органом», о ней не принято говорить как об организации с определенными полномочиями, но она также структурирует сообщество. Бентли использует термин «управление» почти как Фуко в анализе власти.

Книга разбирает системные ошибки и злоупотребление производственным и политическим управлением. Многое из этого предсказывает социологические дискуссии 1960-х годов о производственно-военном комплексе и его спекуляциях. Бентли обращает внимание на детали многих конкретных случаев, но большинство из них являются историческими и сегодня неактуальны. Главный тезис в том, что политическое и производственное управление может и состоит из людей «доброй воли», но открывает столько возможностей для злоупотребления полномочиями, что сложно удержаться. Бентли также занимается проблемами благополучия, которые сейчас в больших городах еще острее, чем раньше:

Являются ли ценными те деньги, которые мы получаем от нашего производства? Если нет, то стоит разобраться, как так вышло. Бизнесмены получают столько денег, сколько заслуживают, но из-за высоких цен большая часть людей чувствует, что получает недостаточно (стр. 72).

Другая глава посвящена тратам в производстве. Раскрываются детали и себестоимость денег. В наши дни мы знаем больше о скрытых издержках. Траты на рекламу, упаковку, страхование и судебные издержки сообщаются потребителю. В начале XX века подобные расходы были неочевидны и Бентли как журналист углубился в тонкости финансовых деталей, составив таблицы с тратами в процентах от стоимости товара для потребителей.

Бентли исследует мясную промышленность, транспорт, каперство, розничную торговлю и дистрибуцию, негласные соглашения в производстве во избежание конкуренции, информационные технологии (в первую очередь изобретения и информация о рынке), землепользование, кредит и его социальную доступность, прожиточный минимум, а также труд.

Книга иллюстрирует контекстуальную методологию, которую позже сформулирует Бентли. В книге 1935-го года Бентли предлагает представить зал конференции, в котором собрались ученые, и «заглянуть» за пределы конкретного помещения — увидеть транспорт, доставивший ученых на место, их семьи, составленный организационным комитетом бюджет конференции — и времени — подготовку помещения, докладов и презентаций. У присутствующих ученых есть жизнь на пределами конференции, которая включает их преподавательскую работу, годы обучения, текущие и завершенные исследовательские проекты, профессиональную репутацию и так далее.

Сквозной линией в тексте идет идея защиты невинных от власти крупного бизнеса и коррупции. Во введении Бентли пишет, что не хочет социалистической революции, что он на стороне владельцев малого бизнеса, наемных работников и тех, кому нужна защита от системы. Система работает для себя, из-за чего возникает необходимость в защищаться. Отдельный человек не может изменить всю экономическую и государственную систему или достичь богатства. Элита помогает нуждающимся, но недостаточно стабильно чтобы на её помощь можно было рассчитывать. Бентли не хочет брать власть в свои руки, но найти механизмы, которые помогут тем, кто занимает не лучшее место в системе.

Ранние публикации Бентли интересны тем, что он выходит за рамки большинства психологических и философских подходов. Для него жизнь человека неотделима от экономического, социального, культурного и исторического контекстов. Позже он сказал, что кожа не является метафизической границей — психологические события трансдермальны.

C точки зрения анализа поведения и канторовской психологии, Бентли хочет сначала описать корреляции поведения и последствий (интербихевиоральное поле), прежде чем пытаться контролировать что-либо и строить теории. Описание обстоятельств жизни фермеров из Небраски направляет решение проблемы — мы не можем подтвердить проведенный им анализ экспериментально, но из лабораторных исследований известно, что учет контекста повышает вероятность, что итоговое решение сработает.

Относительность человека и общества (1926)

Чтобы радикально изменить отношение психологии и философии к людям, Бентли нужно было изменить сам их образ мышления. К 1920-м годам в академической среде широко известна теория относительности Эйнштейна. По крайней мере, идея, что физика меняется и появляются новые, сложные концептуализации мира, которые далеки от привычных представлений о материи и частицах. Многие не понимали, что происходит (и не понимают до сих пор), но люди реагировали на появление новых слов и всеобщее восхищение ими. Бентли выразил дух того времени заголовком «Слово “Эйнштейн” и его значение»:

С социальной точки зрения, Эйнштейн может быть значим как указание на одно слабое место в устаревшей геометрии Евклида и неприятный, но простой и неоспоримый факт, конфликтующий с огромным пластом ранее накопленных измерений (стр. 9).

Бентли не говорил, что теория относительности напрямую связана с социальными науками, и не предполагал (ошибочно), что поскольку физики не могут точно определить одновременное расположение материи и энергии, то это как-то связано с тем, что мы не можем найти ключи от машины. Он также не использовал псевдоматематику, чтобы предсказать социальное поведение людей:

Физикам пришлось радикально пересмотреть некоторые из самых заветных и давних слов в истории человеческого знания: пространство, время, действие, одновременность, измерение, скорость, масса, энергия. Хотя изменения касаются только «обычных» объектов на огромной скорости, с крошечной массой или сильным гравитационном притяжением, изменения в физике ясно показывают, что поддерживаемые наукой слова — грубые и расплывчатые термины, которые возкнили из и до сих пор присутствуют в повседневных разговорах и социальных отношениях. То, что казалось точными словами, в долгосрочной перспективе оказывается бесполезным для научного объяснения.

Тезис Бентли — усвоить мысль о возможной неуместности «очевидно подходящих» концептов на интуитивном уровне и применить ее к терминам психологии и социологии. Он использует переворот в физике как повод предложить социальным наукам пересмотреть позаимствованные из повседневной жизни слова и идеи:

Давайте вернемся от человека как центра своего космоса к человеку как центру его отношений с другими людьми. Если его самые стабильные слова — пространство и время — рассыпаются прямо у него в руках, оказываются переменными факторами в его опыте, то что насчет расплывчатых и мимолетных слов из его социальной жизни? (стр. 24).

Дальше Бентли переходит к используемому для разговора о поведении человека словарю:

Переходя от физики к человеку, нужно обратить внимание на слова «внутри» и «снаружи», «далеко» и «близко». Нам кажется, что мы хорошо их знаем. Тем не менее, я не рискну многим, сказав, что физика — единственная область знания, которая действительно знает, о чем говорит — ничего не знает об этих словах, не имеет под них места и смысла, и спокойно развивается без них (стр. 57).

Бентли указывает на странность дуализма внутреннего и внешнего:

В терминах евклидовой геометрии, мы действительно кладем хлеб в рот, откуда он переходит в желудок, но подобное описание лишь частично приближено к фактам. Хлеб в своем электро-атомном действии переходит в наше телесное электро-атомное действие — это процесс, происходящий в условиях, в которых евклидово пространство знаменито своими проблемами и упущениями. Во время анализа желудок, разумеется, не выходит наружу геометрически, но теряет разговорные признаки своей «внутренности» — где заканчивается хлеб и начинается желудок? (стр. 58).

Несколько комментариев о разуме:

Психологи давно отказались от разума как некой субстанции. Это понятие устарело, как и категории ощущений, чувств и воли. Благодаря прагматикам и бихевиористам психологи стали больше исследовать действия и события.

Активность живого существа, слово психолога, становится все более дружелюбными с тем же словом физика. Физик перешел от субъекта в среде к действию, и психолог делает то же самое. Он изучает событие, которое не может изучать, если не включит его будущие этапы в ретроспективу. Его настоящее не здесь и сейчас, а в растянутом промежутке времени и пространства (стр. 64).

Последние два предложения, как и ранние работы Бентли, показывают, что поведение нельзя объяснить без отсылки к более широкому контексту и истории.

Бентли, возможно, был чересчур оптимистичен в отношении гибкости психологов. Когнитивная психология ошибается по всем описанным Бентли пунктам. Она руководствуется метафорой сиюминутного принятия решения — человек получает информацию и мгновенно делает выбор. В поддержку вычислительной метафоры выступает самое распространенное измерение в сегодняшней психологии — время реакции. Чем дольше время реакции, тем больше вычислений произошло.

Вторая метафора когнитивной психологии — внутри мозга есть стабильная среда, которая обрабатывает «воспринимаемое» через глаза и другие органы чувств. Интересно сравнить такую психологию с примером Бентли про хлеб — если идея неизменной обрабатывающей среды исчезает, куда деваться разделению внутреннего и внешнего?

Бентли предостерегает, что разговор — это основа для создания «уверенного знания» в социальных науках:

Утверждение о языке как социальном процессе — это не самостоятельный строительный блок социальных наук, а контроль против иллюзорных объяснений. Слова создаются в процессе общения. Предмет общения является социальным. Участники беседы многообразно взаимодействуют друг с другом. Слова — это механизм этого процесса (стр. 69).

Бентли не создавал новый фундамент социальной науки и не искал фактов, на которых можно было бы построить новую систему — как, например, Талькотт Парсонс строил словарь социальных наук. Скорее, Бентли наблюдал за используемыми всеми науками языком и словами. Он упоминает физику в книге 1926-го года чтобы подчеркнуть гибкость своей идеи и важность учета научного языка как социальной стратегии — речь не о строгом словаре, по поводу которого ученым нужно прийти к соглашению.

Порой Бентли становится жертвой собственной критики. Особенно, когда рассматривает социальную природу языка. В одном отрывке, он говорит, что язык «выражает» — слово, которое страдает от проблем других «иллюзорных» слов. Язык — это действия людей, он ничего не выражает. Действия либо происходят, либо нет. Произнесенное вслух слово «кошка» ничего не выражает. «Выражаемое» — это на самом деле история слушателей, что подчеркнуто фразой «Слова создаются в процессе общения». Слова не существуют сами по себе, есть только контекстуальные события и поведение.

Бентли не хватало последовательного взгляда на язык и его социальную основу. Слова реальны как удары кирпичом. Разница не в том, что слова создают нечто особенное или выражают что-то, а в сложности стоящей за этими действиями историей. Бентли ошибочно заявляет, что все стало бы ясно, будь у нас новый и чистый словарь с правильно определенными терминами. Но если язык — это социальное поведение, то составлять чистые определения бесполезно.

В третьей части книги Бентли сталкивается с самой большой словесной проблемой социальных наук — взаимодействием индивида и общества. С одной стороны можно говорить об обществе как о группе индивидов, но с другой — индивид не существует в отрыве от общества.

Бентли предлагает вместо терминов «индивид» и «общество» практический концептуальный фреймворк — рассматривать контексты поведения. Есть поведение, есть события. Большая часть происходящего — это скопления активностей многих людей. Бентли называет поле исследования Человек-Общество, события в нем — Активностью, а сочетания индивидуального поведения — Пересекающиеся Активности. Последний термин позволяет отойти от простой причинности, которой индивиды осуществляют «социальную активность», а общество задает контекст для поведения индивидов. Бентли говорит об исследовании закона о запрете алкоголя с точки зрения причин и следствий:

Грубая причинность тяни-толкай про столкновения бильярдных шаров не подходит для изучения Человека-Общества. Говорят, что традиция пить алкоголь приводит к торговле им или наоборот. В обоих случаях можно выделить причину и следствие, чтобы объяснить увеличение активности. Но для более широкого использования нужно рассмотреть эти и многие другие активности вместе, определить каждую в терминах остальных. Перечислив все Пересекающиеся Активности, можно понять, что происходит (стр. 107).

Понимание придет когда соберутся вместе все связанные с интересующией темой растянутые во времени активности. Внимание только к одному аспекту ситуации создает почву для закрывающих пробелы в объяснениях фиктивных абстрактных терминов. Это аргументы в пользу системного и контекстуального подхода, но не столько междисциплинарных или мультидисциплинарных исследований, сколько полного избавления от «дисциплин» в социальных науках.

Бентли иллюстрирует отказ от дисциплинарных рамок анализом федерального запрета на алкоголь — закона Волстеда. Чтобы составить полный список составляющих его Пересекающихся Активностей нужно рассмотреть этот «социальный факт» с точки зрения всех дисциплин одновременно. В него входят как действия отдельных индивидов, вроде подписывающего закон президента, так и позволяющий президенту действовать контекст — лоббисты, сотрудничающие с федеральным законодательством бары и отели.

Все слишком сложно и многогранно, чтобы говорить о причинах и следствиях. Нужно всесторонне рассматривать, как формируются и меняются Пересекающиеся Активности. В социальных науках принято полагаться на путающие и препятствующие пониманию поведения фикции. Закон Волстеда и общие объяснения в терминах привычки выпивать, выпивки как нормы или человеческой природы:

Всю ситуацию часто обобщают привычкой выпивать, которую можно представить социальной, и которой противопоставляется некоторая черта индивидуальной человеческой природы. Но «привычка выпивать» и «человеческая природа» бессмысленны, как и статистика, пока они не конкретизированы в определенном поведении. Чем сильнее конкретизация, тем меньше исследователю нужно говорить о привычках и природе (стр. 106).

В ранних работах Бентли частично соглашается с психологическими работами современников, но теперь занимает критическую позицию, что пронизывает его поздние работы. Когда речь идет о социальных фактах или о ненужных терминах в психологии, Бентли комментирует:

Если высказывания в терминах факторов индивидуальной психологии постоянно переделываются так, что сами термины устраняются и остаются только споры по поводу их значения; если высказывания в терминах социальных наук расширяются и обещают терминологическое согласие; если психологические термины выглядят не как ошибки, а как грубое приближение к ценностям интерпретации феномена в терминах социальных процессов; то социальные высказывания не предпочтительны, не просто статистика на их стороне, но необходимы, то есть им благоприятствует практика науки (стр. 103).

Бентли, в отличие от других теоретиков, рассматривает социальные отношения как основу психологического словаря. Для Бентли индивид не исчезает, а размывается в пересекающихся активностях и контексте:

Можно представить, что пересекающиеся активности имеют качественное измерение и соединяются в индивиде. Индивид отзывается на свое имя и ведет себя как локус этого пересечения, что грубо описывают в терминах характера, умственных и моральных качеств, привычек, поведения, социального положения и так далее. Если описать весь процесс человека-общества в терминах пересекающихся активностей, то это не навредит индивиду, а даст более полноценную картину.

Общество состоит не из абстрактных индивидов, а из поведения, у которого есть длительность, расположение в пространстве и динамика. Таким оно предстает в ходе наблюдения.

Пересчитав людей, мы увидим разные группы индивидов. Каждая группа — это не множество индивидов с пространственной линией вокруг них, а групповая активность, сформированная из одного аспекта жизни этих индивидов. Этим аспектом являются активности, связи и конструкции, которые должны быть определены путем упорного и тщательного поиска, свободного от внешних предварительных определений через нефункциональные термины. Утверждение этого аспекта как активности выигрывает над утверждением в терминах отдельных людей (1926, стр. 108-109).

Бентли говорит, что социальные контексты определяют индивидуальное поведение, но психологи и обыватели заменяют их абстракциями:

Курильщик описывает свою проблему на обывательской языке. Он не может избежать тяги курить или же справляется со своими соблазнами. Но «не может» и «справляется» оказываются социальными при анализе (стр. 149).

Слова «не может» и «справляется» имеют множественные социальные функции, которые обычно не анализируются и не используются в работе. Эта идея важна для психологии — социальный контекст заменяет разговор об индивидуальном функционировании:

Что сделал психоанализ для расширения понимания конкретных позиций — действий — индивидов в Человеке-Обществе? Он вышел за пределы временных и пространственных ограничений здесь и сейчас: интерпретации стали длительнее и обширнее. Это в особенности затрагивает утверждения об индивидах — конкретное подсознательное добавляется к конкретному сознательному описанию.

Психоанализ интересует общество вокруг человека, но он расширяет индивида до нелепых объяснений. Все это вторично и не имеет значения. Важно то, что психоаналитик делает в больнице и клинике — дополняет изолированные наблюдения дополнительными фактами. Все его факты связаны с социальным поведением. Его расширенные наблюдения сопоставимы с расширениями, на которых настаивают социальные ученые (стр. 138-139).

Бентли рассматривает разговор как поведение и как способ достижения целей. Бентли использует пример общественного мнения и подчеркивает, что оно не является суммой индивидуальных мнений. Любое мнение — это стратегия по достижению определенных целей через социальное влияние, которое возникает из сети активностей и меняет ее с течением времени.

Бентли обращается к социологам Ратценхоферу, Дюркгейму и Зиммелю. Он не соглашается со всеми идеями, но одобряет их описание социальных фактов:

Качество, которое было для них общим, характеристика, которую они искали в обществе — ее нельзя назвать объективностью, поскольку это одностороннее слово. Позитивность же прозвучит расплывчато. Возможно, ее можно назвать наблюдательной последовательностью в социальных фактах (1926, стр. 158).

Каждый из них дает Бентли метод для понимания социальных фактов без редукционизма и индивидуалистской псведонауки:

Ратценхофер: Для него все энергетические аспекты социальных фактов находятся непосредственно внутри них же, а не проникают внутрь извне (стр. 160).

Дюркгейм: Социальные факты можно объяснить только другими социальными фактами, а не отсылками к индивидуальной психологии (стр. 161).

Зиммель: Государство, право, религия, мораль выходят далеко за рамки индивида в любом определении, которое мы можем им дать. И все же им не нужен носитель психики, социальный разум, социальная личность. Все это — факты, которые следует принимать как таковые и изучать в их социальных формах (стр. 165).

Бентли вдохновляется Зиммелем:

...возможно, это самый проницательный и любопытный исследователь. У Зиммеля мало общего с Ратценхофером во взгляде на общество как массу. Он гораздо глубже и тоньше улавливает взаимодействия людей. Он ищет наиболее социальное в обществе (Vergesellschaftung). Он выделяет форму и содержание. Изучает форму, а она особенно социальна (стр. 163).

Далее Бентли рассматривает рассматривает различные классификации групп. Раз индивид — это поперечное сечение множества социальных активностей (позже он введет термин трансдермальный), то как можно описывать и говорить о группах, не попадая в старые ловушки языка? Группы — семью, племя, государство, город — принято определять географически или по характерным признакам членов. В таком смысле, группа — это тавтология, она зависит от внутреннего определения ее членов. Он язвительно комментирует Кули, Эллвуда, Макивера, Макдугалла, Будина, Вимана, Пеппера и Перри:

Их определения стоит цитировать, только чтобы показать неуверенность людей, потерянных в словесном тумане (стр. 173).

Затем он упоминает Фердинанда Тённиса, который выделял два типа общественных связей — общинные и общественные или гемейншафт и гезельшафт. Бентли говорит, что Тённис зашел дальше всех приведенных авторов.

Бентли разрабатывает еще несколько терминов, которые дополняют человека-общество, пересекающиеся активности и социальный факт, но не использует их в дальнейшем. «Господство» означает контроль одного набора активностей над другим. Но он напоминает, что у господства два направления:

Не только правительство господствует над активностями, но и активности господствуют над правительством. Не только мнения управляют решениями, но и решения управляют мнениями. Ценности и смыслы нужно разорвать прежде чем понять что-нибудь в одном из них (стр. 180).

Далее Бентли утверждает, что активности не только имеют различную степень контроля друг над другом, но и связаны между собой замысловатыми механизмами: «Активности взаимосвязаны, они сгущены» (стр. 182). Он использует термин «сгусток», чтобы показать связность и избежать использования заранее данных слов вроде бизнес-организаций, правительства, религиозных систем или неправительственных организаций.

Возможно, в этом он следует за Зиммелем, которого хвалил за демонстрацию очень тонких и запутанных социальных активностей без специальных названий. Сегодня мы могли бы назвать их «переменными» — коррелирующие активности, под которые нет слов в речи обывателей. Например, Зиммель изучал «незнакомцев» и «тайные сообщества».

Социальные переменные могут прямо пересекаться с общепринятым использованием языка. Нельзя полагаться на общие слова, чтобы определить социальные факты и социальные отношения. Однако идея Бентли, даже в сотрудничестве с Дьюи, что для решения проблемы нужно найти или изобрести новые слова, не работает.

Заключительный раздел основной части книги также слаб. Бентли иллюстрирует свои взгляды с помощью разногласий, революции, прогресса и мира во всем мире. В каждом случае он возражает против некоторых старых идей, которые опираются на человеческую природу и показывает их интерпретацию через пересекающиеся активности. Бентли использует название социоанализ, что отражается в его комментариях о мире во всем мире:

Поскольку мы живем во времена больших конфликтов, то не имеем права говорить, что их нельзя решить. Вся социальная жизнь — это решение конфликтов, всегда временное, с возникновением новых конфликтов, с вытеснением нетерпимых активностей, с обеспечением новых методов, с разрушениями в разных местах в разное время, но с успешным созданием нового.

Знание о наших совместных привязанностях и их относительности — это, и только это, приближает нас к сильному миру, которого мы жаждем больше всего, и от чего мы впадаем в отчаяние в наших скрытых уголках жизни, в то время как наши ценности спрятаны во тьме (стр. 199).

Такое мог бы написать редактор газеты, но не критик из остальной части книги. Однако следом идут две главы, которые исследуют то, что Бентли уже написал. The Argument Inspected резюмирует его тезисы, в частности про «сопротивление вербальным тираниям». Hints for Guidance in Study подчеркивает, что буквальное содержание обывательских мыслей и разговоров бесполезно для поиска новых социальных фактов — люди говорят о чем-то не только потому, что это «правда».

После 212-и страниц книги следуют 143 страницы комментариев, ссылок и послесловия. Во время чтения стоит параллельно обращать внимание на комментарии. Бентли пассивно соглашается с психоаналитической теорией внутри самого текста, но в комментарии на 274 странице указывает на абсурд психоаналитической интерпретации и игры слов, особенно в отношении социального поведения:

Анархизм — это истинная социальная проекция матки с отрицанием манифестирующего желания матки (Колнаи).

Другой комментарий приводит аргумент против использования инстинктов в объяснениях:

Другое полезное направление размышлений отражает сложная проблема происхождения традиций и закона об инцесте. Обратитесь к авторам, которые писали об этом. Понаблюдайте, как далеко они заходят, прежде чем обращаются к инстинктам. Попытайтесь определить, почему автор вводит понятие инстинкта именно в этом месте. Затем сравните с ними интерпретации Зиммеля в терминах условий социальной жизни (1926, стр. 284).

Когнитивная психологии поместила управление поведением в когнитивные структуры, будто они вызывают поведение. Бентли помогает увидеть смысл в абстрактных объяснениях когнитивных психологов через потребности, желания или когнитивные структуры. В 1935-ом он написал книгу и большую серию неопубликованных заметок и статей по психологии и ее концептуальным проблемам. В них он рассматривает многие психологические проблемы, как они работают, где они приукрашают, а где игнорируют ключевые особенности понимания людей. Как и социологи ранее, большинство направлений психологии терпят неудачу, за исключением Кантора и некоторых бихевиористов.

Самое важное открытие Бентли — рассматривать социальные науки, психологические слова и теории как социальные стратегии или дискурс. Нужно исследовать как их используют социальные ученые, а затем исследовать теоретические и эмпирические контексты, которые существуют, когда авторы используют эти термины. Бентли заложил основу контекстуального и дискурсивного исследования работ по психологии и социальным наукам: когда автор использует термин «инстинкт» и почему этот термин в этом месте.

Оригинал: Guerin, B. (2015). Arthur F. Bentley's early writings: his relevance to Behavior Analysis, Contemporary Psychology and the Social Sciences.
Текст: Вероника Пачина, Тимур Курицын

Подписывайтесь на не.психологию чтобы не пропустить вторую часть библиографии Бентли — социальная интерпретация психологических теорий 1935-го года и попытки вырваться из отделения организма от среды.