Бернард Герин: В поисках замены «катарсису»

Перевод статьи «Replacing Catharsis and Uncertainty Reduction Theories With Descriptions of Historical and Social Context» Бернарда Герина из журнала Review of General Psychology за 2001 год.

В социальных науках существует большая группа теорий, опирающихся на ту или иную версию того, что в данной работе объединено под общим названием «катарсис». Катарсис относится к очищению или освобождению чего-либо. Хотя рассматриваемые здесь теории происходят из разных областей, все они предполагают некое высвобождение, ослабление или очищение от чего-то внутри человека. Психологам, вероятно, наиболее знакомы теории редукции драйва (ослабления побуждения), но другие социальные науки редко используют этот термин, поэтому здесь используется слово «катарсис» при рассмотрении их как единой группы.

Может показаться, что подобные теории устарели и стали терять актуальность вместе с психоанализом, удивительно, насколько распространены такие объяснения и как легко учёные в социальных науках принимают их без сомнений. Поводом для моей статьи послужил рост количества хорошо продуманных теорий «снижения неопределенности» в социальной психологии, однако далее мы рассмотрим примеры из разных областей социальных наук. Эти теории особенно широко распространены в психологии, и предполагается, что замена теорий катарсиса наблюдениями за социальным контекстом приблизит психологию к другим социальным наукам и повысит её полезность практических вмешательств за счёт внимания на определяющих социальных переменных.

Теории катарсиса разнообразны и присутствуют в разных дисциплинах: от психоанализа и психотерапии до когнитивной психологии, социальной психологии и социологии. Эти теории пытаются объяснить всё от колдовства до религии, слухов, социального знания, обработки информации, коммуникации и горя. К «субстанциям», вовлеченным в катарсис, относятся тревога, драйв (побуждение, влечение, мотивация), неопределённость, информационная неопределённость, когнитивный диссонанс и беспокойство, в то время как сам процесс катарсиса называют по-разному: проговариванием, проработкой, выражением чувств, отрицательным подкреплением, ритуальным выражением, снижением неопределенности или выборочной когнитивной обработкой.

Для начала предлагаем выделить две основные группы теорий катарсиса. В Приложении приведены их примеры. Первая группа относится к идее, что нечто высвобождается из тела. Эти теории привычны для повседневной речи, и психология включила многие из них в свой жаргон без критического осмысления. Часто в качестве «высвобождаемого» элемента в теориях рассматривается эмоция, а в последнее время — «аффект». В теориях эти элементы считаются «данными» в том смысле, что аффект или эмоция возникают сами по себе, и для их объяснения не требуются дополнительные постулаты или наблюдения. Иногда это обосновывается с биологической точки зрения. К таким теориям относятся терапия горя, психоанализ, теории ритуального поведения, теории тревожности, почти все виды психотерапии, а также речевое и художественное выражение эмоций.

Две группы теорий катарсиса

Функция: Высвобождение чего-либо из тела или сознания

• Эмоции: Предполагается, что они накапливаются внутри, а разговор или иное действие их «высвобождает». Необходимо проговаривать и прорабатывать переживания, выпускать гнев и горе, выражать любовь.
• Психоанализ: Если нечто неприятное вытесняется в бессознательное ради защиты личности, там накапливается либидо, требующее катарсиса. Это часто происходит не напрямую или проявляется в виде желаний в сновидениях.
• Языковое выражение и коммуникация: Необходимо выражать мысли и выпускать наружу слова, которые копятся внутри. То же самое относится к музыке и другим формам творчества, например поэзии: у композиторов и поэтов есть внутренняя потребность в самовыражении.
• Религия: Религиозное поведение рассматривается как бегство от тревоги по поводу жизни, смерти и вселенной. Религиозное обращение часто происходит в момент личного кризиса, и это освобождает человека от кризисного состояния.
• Ритуальное и символическое поведение: Накопленное напряжение находит выход через ритуальные практики.

Функция: Мотивация и организация знания

• Когнитивный диссонанс: Если когниции противоречивы, это порождает диссонанс, который снижается, когда одна из когниций изменяется.
• Социальные представления: Их функция заключается в снижении неопределённости путём превращения незнакомого в знакомое. Социальное знание касается здоровья, личности, идентичности и жизни.
• Обработка информации: Она направляется потребностью в снижении неопределённости, в создании или поиске смысла в мире. Люди упрощают вещи с помощью категорий, чтобы снизить неопределённость и сложность.
• Социальное сравнение: Это стремление знать, как идут дела у индивида, чтобы избежать возможных неприятных ситуаций.
• Слухи: Слухи связаны с неопределённым или тревожным знанием; их распространение или поиск объяснений помогают снизить тревогу.

Вторая группа теорий катарсиса теоретически сложнее: они обращаются скорее к «тревоге» или «неопределённости», чем к аффекту или эмоциям. Их иногда называют «холодными» процессами в отличие от «горячих» — эмоций и аффекта. Идея в том, что некоторые события в мире приводят к состоянию «внутренней» неопределённости или тревоги, а катарсические процессы ослабляют эти аверсивные состояния. Такие теории неявно опираются на логику отрицательного подкрепления. Например, когнитивная психология исходит из допущения, что в мире происходит слишком много событий, чтобы организм мог с ними справиться, — и для нормального функционирования организмы должны уменьшать хаос через избирательную обработку информации. К этой группе относятся когнитивный диссонанс, гидравлические модели психики из этологии, теории слухов, теория социальных представлений и когнитивные теории снижения неопределённости.

В данной работе я утверждаю, что подобные теории не приносят пользы в социальных науках, и привожу причины, почему они вообще возникли и почему они так распространены — особенно в психологии. Феномены и события, которые эти теории стремятся объяснить, весьма реальны, но механизмы катарсиса их плохо объясняют. Вместо этого здесь предлагаются идеи о типах социальных событий, скрытых в таких феноменах, и об их роли в возникновении и ослаблении того, что теории катарсиса приписывают себе. Ни одно из этих явлений не требует обращения ко «внутреннему» миру или когнитивной обработке для объяснения своего присутствия или отсутствия: социальный и исторический контекст может полностью объяснить их возникновение без гипотетических конструктов. Подлинно социальные когниции имеют внешние события в качестве определяющих условий.

Проблемы теории катарсиса

Первая проблема теорий катарсиса — у нас нет реального представления о том, что означает катарсис и что именно в ходе этого процесса меняется. В этом смысле все они либо метафоричны, либо тавтологичны — и лишь переименовывают наблюдаемое. Иногда это бывает полезно, но только когда ведёт к наблюдению или измерению чего-то нового. Поскольку катарсис обычно предполагается скрытым внутри человека, он в конечном счёте замедляет, а не стимулирует исследование ситуации и социальных контекстов. Социальная антропология детально изучала бы исторические и социальные контексты, чтобы понять, что происходит в таких случаях; теории катарсиса в психологии, как правило, этому препятствуют.

Ещё одна слабость теории катарсиса — нет чёткого представления, что подразумевается под метафорами «внутреннего» и «внешнего», которые используются в большинстве теорий. Утверждается, что изменения происходят «внутри» людей, когда снижается неопределённость или когда эмоция высвобождается «изнутри». Но во время катарсиса эмоций или горя не наблюдается никаких физических объектов, исторгаемых из тела, — разве что слёзы при горе. Это снова указывает на вербальную метафору и отсутствие понимания того, что реально происходит. Метафоры глубины, внутреннего и внешнего распространены в повседневной жизни, но это проблема, что социальные науки принимают их как должное. Например, такие метафоры порождают вопросы: где находится это «внутреннее»? Сколько горя там хранится? Куда оно уходит? Если же под внутренним изменением подразумеваются физиологические изменения, то нужно помнить, что физиологические изменения происходят при любой деятельности. До тех пор, пока не известны различия между физиологическими изменениями при поднятии книги и при «выражении» горя, нельзя использовать универсальное понятие «физиологическое» в качестве объяснения. Это ничем не отличается от утверждения: «Я взял книгу из-за физиологических изменений».

Это не означает, что во время катарсиса вообще ничего не происходит. Очевидно, что люди ведут себя по-разному до и после эмоциональных всплесков, священных ритуалов и лжи, обусловленной когнитивным диссонансом. Но «объяснять» это снижением внутренней неопределённости или физиологическими изменениями — тавтологично и туманно. Лучше признать, что точно неизвестно, что именно происходит, и двигаться от этого. Ниже я предлагаю варианты, как это сделать.

Последнее опасение: теории катарсиса почти не анализируют условия — и в первую очередь социальные условия, — которые могут приводить к объясняемым событиям. Каковы социальные условия, сопровождающие горе и его катарсис? Какие социальные события приводят к условиям, при которых гипотетически возникает когнитивный диссонанс? Кто или что вообще контролирует возникновение тревоги или неопределённости? Зачем обращать внимание на предполагаемую «когнитивную» неопределённость, если возможно избирательное внимание? Когда неопределённость становится проблемой? Суть в том, что, если бы эти социальные контексты были известны, они сами по себе представляли бы исчерпывающие объяснения — без дальнейшего постулирования процессов катарсиса.

Три способа замены теорий катарсиса социальным контекстом

Здесь я предлагаю три общих способа, которыми можно заменить теории катарсиса социальными событиями. Любое конкретное «катарсическое» событие может включать одну или несколько из этих идей. После их обсуждения приводятся примеры, чтобы показать, как это работает на практике. Окончательных объяснений для всех этих примеров нет; суть в том, что теории катарсиса заставляют искать в неправильном направлении или полагаться на метафоры вместо исследований — поэтому замена их описаниями социальных и исторических контекстов будет более продуктивной в долгосрочной перспективе.

Скрытые социальные условия

Социальные влияния на человеческое поведение повсеместны, но большая часть исторического и социального контекста трудна даже для наблюдения за самим собой. То, что называется катарсическим процессом, может быть результатом социальных событий, которые по своей природе трудно наблюдать, — но они не находятся внутри человека. Есть несколько причин, почему возникают скрытые условия.

Во-первых, многие социальные влияния включают избегание, и когда избегание успешно, наблюдать по сути нечего. Например, если человек действует так, чтобы избежать взаимодействия с определённым лицом, и это избегание успешно, наблюдатель вообще не увидел бы этих негативных социальных отношений без длительного наблюдения. Важно и то, что избегающее поведение показалось бы случайному наблюдателю «немотивированным» и потому открытым для замысловатых объяснений, которые сложно опровергнуть.

Во-вторых, действия и социальная поддержка, которыми обмениваются люди, как правило, генерализованы во времени, среди людей, ситуаций и форм поведения. Иными словами, если один человек оказывает другому поддержку, связывая её с чем-то (то есть не безусловно), то ответная поддержка, тоже связанная с определёнными условиями, может возникнуть позже, в другом месте, через другого человека или в другой социальной форме. Редко бывает, чтобы такие обмены происходят мгновенно и в том же виде.

Для текущего рассуждения это означает, что такие обмены социальными ресурсами очень трудно наблюдать — особенно без длительных периодов наблюдения. Они никогда не будут простыми для наблюдения, как голубь в ящике, получающий подкрепления согласно режиму с фиксированным соотношением. Что мы можем увидеть на самом деле — это один человек оказывает услугу другому, но ответный или обусловленный обмен может произойти в другой форме, в другое время или через услугу третьего лица. Поэтому объяснять социальные взаимодействия через переменные, находящиеся в непосредственной близости или «в голове», снова открывает простор для умозрительных теорий, которые трудно опровергнуть, потому что в текущем социальном контексте нет ничего, что указывало бы на всё это. Из этого также следует, что сами действующие лица не будут знать тех социальных событий, которые формируют условия их поведения, — и поэтому просить их об объяснении бесполезно. Как пишет Франческо Гвиччардини:

От родственников и друзей человек получает множество одолжений, о которых ни он, ни они не подозревают; в самом деле, их число намного превышает те одолжения, которые известны как исходящие от них. Ведь редко случаются вещи, требующие просьбы об их помощи, тогда как в ходе повседневной жизни выгода извлекается просто из того факта, что существует уверенность в возможности воспользоваться ими в случае необходимости.

В-третьих, человеческие социальные обмены могут опосредоваться более специфическими способами, которые также трудно наблюдать, — но это происходит в социальной жизни, а не внутри головы. При подходящих социальных условиях вербальные обмены могут заменять невербальные. Деньги также могут легко выступать заменой во многих ситуациях — но, опять же, только при подходящих социальных условиях. Более того, большинство обменов между людьми не связано с физическими материалами — едой или кровом; скорее, они создают условия или предоставляют доступ к этим материалам. То есть получение доступа к ресурсам становится столь же важным, как и получение самих ресурсов, и люди тратят много времени и усилий на влияние друг на друга ради потенциального доступа к ресурсам. Этот процесс часто называют завоеванием репутации, статуса, уважения, социального капитала или доверия. Если индивид «приобретает» эти активы, то он получает доступ к ресурсам.

Для моего аргумента это важно, поскольку то, как работают эти обмены, трудно наблюдать: материальные результаты не вовлечены в них очевидным образом. Например, если мальчик вступает в уличную банду, позволяя членам банды избивать себя в течение минуты, — трудно наблюдать или объяснить происходящее: что можно получить от избиения? Ритуальная инициация предоставляет мальчику доступ ко многим и разнообразным ресурсам, но для наблюдателя это выглядит безумием. Только тщательное и длительное наблюдение покажет, что происходит в таких ситуациях и каковы условия для подобного поведения.

Наконец, есть ещё один момент, характерный для описанных выше способов объяснения: условия социальных событий останутся ненаблюдаемыми, если наблюдения проводятся методом поперечных срезов или в ограниченной сфере социальных событий. Психология, пожалуй, наиболее уязвима в этом отношении среди социальных наук. Большинство исследований в психологии проводятся кратко и охватывают лишь ограниченный диапазон событий. Это разумная стратегия в некоторых областях; однако по сравнению с работами социальных антропологов применение таких методов к социальному поведению демонстрирует все описанные ранее слабости. Социальные антропологи и социологи сказали бы, что изучение ритуальных действий не поддаётся методам поперечных срезов: условия и причины историчны и коренятся в других сферах жизни людей, а не в самих ритуальных событиях. На то, что происходит во время ритуалов, не меньше влияют аспекты жизни участников, невидимые в ходе самих ритуальных событий.

Конфликтующие социальные условия подкрепления

Второй способ замены теорий катарсиса — искать события, в которых существуют конфликтующие социальные действия, поддерживаемые разными группами, к которым принадлежит человек. У «катарсического» индивида одна группа поддерживает одно действие, другая — конфликтующее с ним. Если относительная ценность конфликтующих действий примерно равна, возникает ситуация, для которой любое действие в прошлом одновременно и подкреплялось, и наказывалось, — поэтому любое текущее действие затруднено. Именно такие события обычно называют ситуациями внутренней тревоги, диссонанса или неопределённости. Социальный контроль также, как правило, генерализован — поэтому конфликт будет скрыт теми же способами, что описаны в предыдущем разделе.

Важно здесь то, что контроль этой ситуации представляет собой не внутренний конфликт внутри человека, а конкретный и потенциально наблюдаемый социальный конфликт. Неопределённость или тревога — это социальный конфликт в мире, а не внутри человека; точнее, действия интербихевиоральны или транзакциональны — они происходят ни внутри, ни снаружи, а выступают как события в социальных отношениях.

Возьмём пример: подросток под влиянием сверстников начинает носить одежду, которая не нравится родителям. Поддержка сверстников, сравнимая по силе с наказанием со стороны родителей, приводит к ситуации, обычно называемой «тревогой». Но тревогу не нужно рассматривать как нечто «внутри» подростка, требующее устранения или катарсиса; она целиком кроется в событиях социальной ситуации. В психотерапии такую ситуацию могли бы описать как «подавленные чувства», которые необходимо высвободить. На практике это означает, что если терапия успешна, возникает новое событие (действия по «высвобождению» накопленного), которое меняет социальные условия конфликтной ситуации; возможно, подросток кричит на родителей, чтобы они не лезли не в своё дело. Это можно описать как «проработку сдерживаемых эмоций» или «высвобождение тревоги», но на самом деле происходит лишь то, что исходное социальное уравнение меняется благодаря эпизоду с криком. Подросток плачет, лжёт, кричит или убегает не для того, чтобы «снизить» тревогу, диссонанс или горе, а потому, что это ведёт к альтернативным действиям и обменам, которые были утрачены или оказались под угрозой из-за конфликтующего распределения ресурсов. Реальная опасность этой метафоры в том, что в случае неудачной терапии вина может быть возложена на жертву: утверждается, что подросток не смог должным образом высвободить свои чувства. Но согласно представленному аргументу, терапевт не сделал ничего для изменения социальной ситуации.

Итак, второе распространённое социальное условие, обычно объясняемое теориями катарсиса, — это конфликт из-за доступа к ресурсам групп. Поскольку источники конфликтующих действий типично приписывались внутренним причинам, а не двум конфликтующим группам, результирующее поведение объяснялось через внутренний катарсис. Как будет показано далее, теория когнитивного диссонанса — хороший пример этого: экспериментатор тайно создаёт тот самый конфликт, который затем объясняется процессом катарсиса.

Неопределённость как разговорная согласованность

Третья форма социального контекста, которую «объясняют» теории катарсиса, относится к вербальным событиям, происходящим в сочетании с другими социальными влияниями. Сюда входят формы снижения неопределённости, описываемые как «когнитивные», хотя этот термин обычно означает лишь то, что в процесс вовлечено социальное событие разговора о вещах или их называния. В типичной формулировке говорится, что в мире слишком много всего, что нужно знать, и это становится причиной тревоги. Чтобы компенсировать это, люди упрощают мир с помощью категорий или знаний, которые придают происходящему более ясный и непосредственно доступный смысл; людям необходимо находить чёткое значение того, что происходит в их жизни. Иногда говорится, что в мире слишком много стимулов или информации, и люди конструируют упрощённый взгляд на мир, чтобы справиться с когнитивной неопределённостью. Иногда — что существуют незнакомые типы знания, а незнакомое людям не нравится, и поэтому происходит некритическое согласие с социальным знанием группы исключительно, чтобы сделать незнакомое знакомым и снизить тревогу. Иногда говорят, что люди не уверены в загробной жизни и смысле существования — и поэтому становятся религиозными. Из этих примеров должно быть видно, насколько широко распространены и всеобъемлющи эти теории катарсиса.

К каждому из этих теоретических шагов уместно задать следующие вопросы: почему такая сложность должна быть проблемой? При каких социальных условиях она становится проблемой? Когда именно противоречивые высказывания о мире становятся проблемой? Почему избирательное внимание не «объясняет», как люди справляются с таким количеством стимулов? При каких условиях незнакомость или неопределённость вообще становятся проблемой?

Предполагается, что неопределённость или сложные, противоречивые идеи становятся проблемой только тогда, когда человек разговаривает с другими людьми. Сейчас неизвестно, сколько слов в данной статье, — но это не вызывает у меня тревоги. Однако если бы этот вопрос влёк за собой серьёзные социальные последствия, поведение могло бы измениться. Такие последствия почти наверняка имели бы социальное происхождение и были бы генерализованными, что затруднило бы попытку найти источник социального давления. Проблемой является не неопределённость, противоречивые разговоры и незнакомость сами по себе, а проблемой выступают социальные последствия незнания чего-либо, произнесения противоречивых вещей или демонстрации неосведомлённости — именно это и объясняют теории катарсиса.

Это означает, что во многих ситуациях, описываемых как катарсис, важно то, как человек говорит о событиях с другими людьми и социальные последствия этого, а не сами события. Это радикально смещает фокус исследований. «Когнитивные» категории о мире используются не потому, что они упрощают мир и снижают информационную неопределённость или внутреннюю тревогу. Они представляют собой полезный способ влиять на действия людей через язык — например, потому что категории достаточно просты (например, биполярные категории), чтобы убедить других людей говорить или верить в определённые вещи. Это также меняет то, как следует изучать подобные события, и используемые методологии.

Упомянутые вербальные эффекты усугубляются тем, что описано ранее: большинство контекстов социального поведения трудно наблюдать, а конфликтующие социальные последствия требуют от людей делать нечто иное — то, что называется катарсисом. Если контроль над социальными действиями обычно скрыт или трудно наблюдаем, даже для самого действующего лица, то при необходимости объяснить свои действия человеку приходится искать какой-то иной способ это сделать. Если его спрашивают, почему он что-то сделал, а социальные последствия скрыты, всё равно нужно дать объяснение — иначе последует наказание. Именно поэтому люди опираются на стандартные общественные объяснения или социальные представления — истинные они или нет — либо на простые категории, которые убедят слушателя не оспаривать объяснение. Социально сконструированные формы знания принимаются не потому, что они снижают внутреннюю тревогу от незнания, а потому, что делают аудиторию уступчивой, покладистой или податливой к убеждению. В некоторых социальных контекстах двусмысленные или чрезмерно сложные объяснения могут даже помешать аудитории задавать дальнейшие вопросы.

Итак, аргумент таков: эти события происходят из-за риторических свойств данного способа разговора, а не из-за свойств катарсических. Социальный контроль над этими действиями находится вне человека — в интербихевиоральном взаимодействии человека с другими людьми. Нет необходимости постулировать накопление тревоги из-за знаний, незнания, неопределённости или хаоса стимулов, чтобы объяснить, почему люди используют определённые простые категории или широко распространённые убеждения. Ответ — в высказывании этих убеждений и использовании категорий для вербального социального влияния, и всё это — потенциально наблюдаемые социальные события.

Примеры альтернатив для теорий катарсиса

У теорий катарсиса есть проблемы и есть три конкретных способа начать их заменять описаниями более значимых социальных контекстов. Но это не значит, что задача лёгкая. Уже было отмечено, что социальные влияния в этих феноменах в большинстве случаев трудно наблюдать и что необходимы длительные наблюдения и включённость в изучаемую среду. По сравнению с социальными антропологами, психологи пошли по лёгкому пути: использовали метафоры вместо того, чтобы докапываться до социальных и исторических контекстов. Тем не менее, можно предложить некоторые теоретические замены — чтобы лучше сконцентрировать исследовательские усилия.

Неопределённость жизни и религиозное поведение

Наиболее распространённое объяснение религиозного поведения в социальных науках — люди испытывают тревогу из-за жизни и загробного мира, а религии дают ответы, снижающие эту тревогу. Альтернатива без катарсиса такова: любая тревога по поводу этих вопросов используется религиозными группами (а выясняется, что и светскими) для функций социальной организации — не для снижения тревоги. Более того, социальная логика подсказывает, что подобные группы, как правило, действуют в направлении усиления тревоги, — что противоречит катарсической идее о снижении тревоги.

Похожие катарсические объяснения обычно приводятся для других труднонаблюдаемых форм контроля социальной организации. «Напряжение, которое люди испытывают, когда случается несчастье, может быть снижено верой в колдовство или этнографическую магию». Однако социальная логика такова, что подобные группы, как правило, усиливают тревогу или напряжение, а не снижают их. Эрик Мидельфорт писал о крупных судебных процессах над ведьмами в западных странах: «Они порождали страх, а не рассеивали его, они усиливали социальное напряжение, а не снимали или очищали от него». Аргумент состоит в том, что такое усиление напряжения используется группами для вовлечения людей в маловероятные действия, и это может служить как хорошим, так и плохим целям социальной организации. В случае убеждений о ведьмах, богах и одержимости духами было показано, что «катарсические» ритуалы изменяют социальные отношения и доступ к ресурсам множеством различных, но мощных способов.

Обычно в подобных условиях «религиозной тревоги» также присутствуют серьёзные социальные конфликты — как в светских, так и в религиозных общинах, — и эти конфликты преодолеваются посредством ритуалов. Миддлтон писал о социальных условиях для ритуала призыва духов у народа лугбара:

Из этих случаев ясно, что призывание духов обычно является реакцией на споры о власти. Ритуалом могут отражать лежащие в их основе факторы, такие как нехватка земли и рост населения. Лугбара ссорятся время от времени, но в целом только те споры, которые структурно важны, приводят к процессам призывания призраков и мести призраков.

Когниция и категоризация как снижение неопределённости

Одно из самых фундаментальных допущений когнитивной психологии — организмы обрабатывают информацию, чтобы уменьшить ошеломляющие объёмы информации, которые на них обрушиваются. Подобные метафоры широко и небрежно используются в когнитивной и социальной психологии. «Люди категоризируют. То, как именно протекает категоризация, является предметом дискуссий; тем не менее, психологи сходятся во мнении, что людям необходимо сводить огромное количество получаемой информации в управляемые единицы». Эти метафоры, в свою очередь, опираются на утверждение Уильяма Джеймса о том, что для младенцев мир представляет собой гудящую, жужжащую неразбериху, которую они должны упростить, чтобы привнести порядок. Мои личные наблюдения за маленькими детьми не согласуются с наблюдениями Джеймса — но нет способа узнать, кто из нас прав.

Если переосмыслить эти события без метафоры снижения неопределённости, возникает вопрос: для кого «единицы» делаются управляемыми? Предполагается, что люди используют простые вербальные категории не из-за «потребности» снизить хаос, а из-за шейпинга со стороны слушателей — со стороны аудитории того, что говорится с использованием этих категорий. Это происходит по-разному. Слушатели могут наказывать использование сложных категорий: они просто прерывают говорящего для разъяснений. С другой стороны, если говорящий обладает социальной властью, неоднозначные или сложные категории могут препятствовать возражениям — потому что непонятно, что именно оспаривать. Следовательно, члены группы большинства будут, вероятно, использовать более неоднозначные категории, чем члены меньшинства, от которых ожидаются более чёткие и логичные категории. Наконец, слушатели легче поддаются влиянию при использовании простых категорий, и биполярные противоположности это отличный инструмент для такой риторики, поскольку они маскируют неоднозначность ясностью. Например, утверждение, что «женщины и мужчины говорят по-разному», как видно, использует две чёткие, убедительные категории, но категории «женщины» и «мужчины» включают по 3 миллиарда человек с чрезвычайно разнообразной историей и культурами.

Есть также надёжные свидетельства, что категории используются в разговоре, а не просто «даны» нам миром. Репрезентация категории не выстраивается заранее; напротив, использование категорий социально согласовывается через их воздействие на слушателей. Например, было обнаружено, что люди в записанных разговорах меняли свои категории самоидентификации для применении различных видов социального влияния. Самоидентификация не была фиксированной, а адаптировалась к обстоятельствам — то есть к доступу к ресурсам. Аналогичная ситуация обнаруживалась социальными антропологами для классификаций родства: термины родства вовсе не являются «когнитивными» репрезентациями происхождения, а изменяются и адаптируются для согласования доступа к ресурсам. Это доходит даже до использования вымышленного родства (фиктивного родства) ради получения доступа к выгодам. Вот что пишет об этом антрополог Роджер М. Кисинг в книге «Родственные группы и социальная структура»:

Во многих обществах термины родства, по-видимому, используются лишь изредка. Распространённый паттерн, как представляется, заключается в том, чтобы ссылаться на родственные отношения человека не в повседневном разговоре, а в ситуациях, когда этот человек нарушает нормы родства; или в ситуациях, когда предпринимается попытка манипулировать им («одолжи денег, брат…»). Использование терминов родства часто оказывается политической стратегией, а не повседневной социальной любезностью. И антрополог узнает об этом только путём подробного документирования социальной жизни и пристального внимания к ролям и контекстам.

Следующий пример это «прототипная» структура категоризации когнитивных психологов. Утверждается, что для снижения ошеломляющей сложности жизни люди не только категоризируют, но и делают это особым образом. Категории якобы хранятся в виде прототипов, а не списков признаков. Прототипы состоят из репрезентации экземпляра или усреднённого варианта концепта. Например, категория «собака» может состоять из репрезентации лабрадора, а не из списка признаков, исчерпывающих понятие «собака». Утверждается, что при обработке информации о собаках люди обращаются к таким прототипам и сравнивают с этим экземпляром, а не с общими признаками всех собак.

Не отрицая доказательств существования прототипов (а лишь их интерпретацию), это можно рассматривать иначе. Если категории формируются критикой, похвалами и возражениями аудитории, то представление вербальных концептов в форме прототипа можно рассматривать как хороший способ смягчить утверждение, снять с себя ответственность или уйти от прямого ответа. Если бы для концепта использовался точный список общих признаков, слушателям было бы легче оспорить и опровергнуть сказанное, тем самым наказав говорящего. Используя прототипы, говорящий может позволяет уклониться или взять обратно значительную часть сказанного в случае критики. Таким образом, прототипная структура категоризации является функцией истории формирования со стороны аудитории, а не структурой когниции или мозга. Прототипы — это социально безопасный способ говорить о категориях.

Слухи, городские легенды и сплетни

Если предыдущие аргументы о когниции и категоризации принимаются, их можно развить дальше. Подобно прототипам как социально влиятельному типу категории, «создание хорошей истории» помогает влиять на слушателей — хотя бы для того, чтобы удержать их внимание. Хорошая история может поддерживать даже явные вымыслы, циркулирующие в сообществах, несмотря на вопиющие неточности. Фантаст Иэн Бэнкс в романе «Инверсии» описал механизм того, почему «хорошие истории» могут приживаться лучше правдивых:

Друг может рассказать историю с участием двоих людей таким образом, что одному из них достоверно известно, что всё происходило совершенно иначе, — но то, как она рассказывается, оказывается более забавным, чем реальность, или выставляет обоих в лучшем свете. Поэтому ничего не говорится в ответ, затем другие пересказывают эту историю, снова изменённую, — и в скором времени этот человек может обнаружить, что сам рассказывает её так, как, по его достоверному знанию, она просто не происходила.

И вновь свойства структуры категоризации или повествования обусловлены не потребностью в снижении неопределённости или тревоги, а формированием со стороны текущей и предшествующих аудиторий — ради развлечения, удержания внимания слушателя и произведения впечатления для получения доступа к ресурсам. Такой взгляд обнаруживает фундаментальное сходство между рассказами, циркулирующими в сообществах: социальным знанием, социальными репрезентациями, слухами, городскими легендами и сплетнями. В эту же категорию попадают идеи о конце света и важности порога тысячелетия (миллениаризм) [статья была написана в 2000-м году, сравнительно недавно были актуальны активные обсуждения, что случится в новогоднюю ночь на рубеже нового тысячелетия – прим. ред].

Наиболее признанные теории слухов включают теорию катарсиса: люди обеспокоены неопределёнными событиями в мире и, чтобы снизить внутреннюю тревогу, вовлекаются в рассказывание историй об их причинах. Например, в организации могут возникнуть проблемы, люди начинают испытывать беспокойство относительно своей работы — и, чтобы снизить эту тревогу, они повторяют слухи и чувствуют себя лучше, имея хотя бы какое-то объяснение. Следует отметить, что — как и в случае с религией — личные наблюдения автора показывают: пересказ слухов в действительности усиливает тревогу, а не снижает её. Почему людям нравится слушать страшные истории, если такие истории усиливают тревогу? Ответ явно кроется в историческом и социальном контексте.

Если же исходить из того, что истории, называемые слухами или городскими легендами, существуют для влияния на людей и формирования их поведения — пусть даже просто для удержания их внимания, — то хорошим способом добиться этого является история, содержащая тревогу или ужас. Дело не в том, что люди не пересказывают скучные слухи из-за того, что скучные события не вызывают тревоги; просто скучный слух не удержал бы внимание слушателей и не повысил бы статус говорящего. Таким образом, слухи и городские легенды выполняют схожие функции, не связанные с катарсисом, и представляют собой формы социального контроля — подобно историям о конце тысячелетия, религиям и сплетням.

Стоит ещё раз отметить: всё это не отрицает реальности самих феноменов — отрицаются лишь их интерпретация и, соответственно, методы исследования. Например, некоторые теории стресса утверждают, что людям необходимо говорить о пережитых стихийных бедствиях или войнах, — вплоть до заявлений о том, что те, кто не говорит об этом, сталкиваются с проблемами со здоровьем. Однако другой подход — опустив катарсическую «потребность выговориться» — состоит в более детальном изучении социального контекста тех, кто «испытывает потребность» говорить. Если они не рассказывают о катастрофе или войне, вероятно, существуют особые социальные условия, которые не сообщались и не исследовались. Например, они могли видеть гибель друзей и не быть в состоянии говорить об этом из страха расспросов или сомнений относительно деталей. Или убивали людей на войне, или не помогли людям во время стихийного бедствия — и не могут безопасно рассказать об этом своей привычной аудитории дома из-за прошлых наказаний. Или их дома и имущество были уничтожены, и они не знают, с чего начать разговор, — поскольку всё изменилось настолько, что их отношения и ресурсы, вероятно, изменились соответствующим образом.

Многие возможные конфликты следовало бы исследовать в конкретных, детальных случаях — но они игнорируются, когда объясняются как потребность в катарсисе. Предположение состоит в том, что именно эти социальные конфликты, препятствующие разговору, — а не отсутствие катарсического разговора как такового, — являются причиной проблем со здоровьем. Проблемы со здоровьем реальны, но они проистекают из социальных событий. И, подобно примерам с подростками, терапия состоит в изменении социальных событий и конфликтов — это может происходить или не происходить через разговоры. Как только фокус смещается с катарсического разговора, могут быть разработаны более эффективные вмешательства.

Катарсис и социальные представления

Одной из самых ранних идей о социальном знании была теория социальных представлений: люди обладают общими знаниями, варьирующимися в зависимости от социальной группы. Часть этой теории касалась функций таких представлений.

Предполагалось, что люди испытывают страх или тревогу из-за незнания вещей или событий, либо из-за их незнакомости, — и поэтому принимают социальные представления от своих групп, чтобы вещи казались знакомыми и тревога снижалась. Это было похоже на один из постулатов теории социального сравнения Леона Фестингера и на один из постулатов его же теории когнитивного диссонанса. В первом случае люди стремятся знать, как у них идут дела, и поэтому сравнивают себя с другими; во втором — людям не нравятся несоответствия в их знаниях, и они меняют убеждения или иным образом ослабляют диссонантное.

Аргумент о превращении незнакомого в знакомое укладывается в ту же схему катарсиса, хотя он вовсе не является обязательным для теории. Если применить анализ речи к теории социальных представлений, обнаруживаются пути выхода из катарсической дилеммы. Когда люди сталкиваются с чем-то незнакомым — например с утверждениями психоанализа в 1950-х годах, — вопрос не в том, попытаются ли они автоматически сделать это знакомым, чтобы избавиться от аверсивного состояния незнакомости. Вопрос в том, при каких условиях незнакомость вообще становится для них проблемой: при каких условиях неосведомлённость приводит к наказывающим социальным обменам, а при каких знание о чём-либо ведёт к положительным обменам ресурсами?

Предполагается, что незнакомость является проблемой только в социальном контексте: незнание представляет собой проблему лишь в том случае, если кто-то другой знает об этом незнании и может оспорить утверждения или подвергнуть индивида насмешкам. Усвоение социальных представлений и согласование их деталей выступают функциями необходимости говорить или беседовать об этом знании. Даже если это просто непринуждённый разговор ради развлечения, «потребность» сделать что-то знакомым диктуется поддержанием генерализованных социальных обменов и избеганием социальных наказаний. Иными словами, превращение незнакомого в знакомое социально обусловлено, а не вызвано снижением внутренней тревоги.

Такое переосмысление делает теорию социальных представлений яснее в отношении социальных практик. Использование и согласование социальных представлений становится социальной практикой с множеством поддающихся идентификации функций. В некоторых случаях разговоры о таком знании ведутся как забава или способ поддерживать интерес окружающих (генерализованный социальный обмен). В других — знание более «серьёзно»: членство в группе ставится в зависимость от согласия с догмой или существуют конфликты со взглядами других групп.

Независимо от того, обсуждаются ли социальные представления по серьёзным причинам или нет, они важны для функционирования социальных практик. Нет необходимости утверждать мотивацию к превращению незнакомого в знакомое, чтобы объяснить, почему люди продолжают использовать социально сконструированное знание. Также возможно предсказать условия, при которых люди с большей или меньшей вероятностью будут к нему прибегать: эта вероятность возрастает, когда задействованы серьёзные социальные последствия.

Такой взгляд имеет второе следствие: академические работы о социальных представлениях фокусировались лишь на небольшой выборке — как правило, «серьёзных» — таких как здоровье, личность, идентичность, политика, права человека и так далее. Изучаемые представления были весьма абстрактными: знание о здоровье, теле, идентичности и психоанализе.

Абстрактное и общее знание легче защитить от критики и согласовать в разговоре во избежание наказания. Поэтому нет ничего удивительного в том, что основные социальные представления, разделяемые группами, являются весьма абстрактными. Такое знание должно соответствовать множеству социальных контекстов — от академических дискуссий до шуток по этой теме. Темы нуждаются в потенциальной вариативности: они легче циркулируют и повторяются, если гибки. Абстрактные и общие концепты наиболее эффективны в этом отношении.

Подводя итог: функция социальных представлений — не катарсис неопределённости-тревоги, вызванной незнакомым, а практика избегания социального наказания через способность говорить на общую для группы тему. Это делает социальные представления гораздо более социальными и лучше подходящими на роль социальной практики. Социальное знание используется не из-за того, что происходит внутри индивидов; это делается из-за событий в социальном мире. Это открывает возможность исследовать социальные условия использования представлений во всех типах разговоров и дискурса — и лучше соответствовать социально-антропологическим взглядам на социальное знание.

Когнитивный диссонанс

Одна из наиболее устойчивых теорий редукции драйва в социальной психологии — теория когнитивного диссонанса. В оригинальной теории Леон Фестингер предположил, что когда люди имеют две противоречивые когниции или несоответствие между поведением и убеждениями, это порождает неприятное состояние диссонанса, которое он стремится ослабить. Ослабление достигается изменением когнитивных убеждений ради повышения согласованности — либо аналогичным изменением поведения. Например, друзья видят мужчину, известного своей позицией против красного мяса, гуляющим с женщиной, которая ест гамбургер. Согласно теории, он будет испытывать неприятный диссонанс между убеждением, что он против мясоедения, и тем, что ему нравится человек, который ест мясо. Теория диссонанса предлагает несколько способов разрешить это противоречие:

• расстаться с девушкой;
• заявить, что он всё равно не будет есть мясо, даже если она его ест;
• полностью изменить свои взгляды и начать есть мясо;
• заявить, что он мирится с этим, потому что девушка ему очень нравится;
• заявить, что он никогда на самом деле не был против мясоедения;
• попытаться убедить девушку отказаться от мяса.

В одной из классических парадигм изучения когнитивного диссонанса — парадигме вынужденного согласия — Леон Фестингер и Джеймс Карлсмит предлагали участникам выполнить в лаборатории очень скучное задание. После этого экспериментатор убеждал каждого участника сказать следующему испытуемому, что эксперимент был интересным, хотя это явно было не так. Затем участникам снова задавали вопрос, насколько им понравилось первоначальное задание. Интересный поворот: за ложь следующему участнику одним платили небольшую сумму, другим — крупную. Оказалось, что те, кому заплатили меньше, ретроспективно оценили задание как более интересное по сравнению с теми, кому заплатили больше.

Обоснование: у тех, кому заплатили мало, не было очевидной причины для лжи. Они были против лжи, но пошли на неё за сумму, которая не могла оправдать поступок. Те, кому за ложь заплатили много, не меняли своих убеждений относительно скучности задания. Хотя они и солгали, у них было достаточное оправдание — и неприятного диссонанса не возникало, а следовательно, не произошло изменений во мнении или поведении.

Однако в ситуациях с когнитивным диссонансом есть малозаметные особенности. Во-первых, социальное влияние, побуждающее участников солгать, было скрытым и упомянуто лишь вскользь в методологическом разделе. Как именно экспериментаторы убеждали участников сказать следующему человеку, что задание было интересным? Этот социальный контекст — ключ ко всему эксперименту. Это было скрытое социальное влияние, которое, вероятно, контролировало всё дальнейшее. Более того, экспериментатор говорил одно, а делал другое; единственная причина, по которой это не стало оправданием для участников, состояла в том, что экспериментатор позаботился о том, чтобы они думали, будто сами решили солгать.

Во-вторых, диссонанс становится проблемой только в социальном контексте. Человек, выступающий против мяса, не испытывает беспокойства или диссонанса, пока не встретит друзей и не поймёт, что придётся объяснять своё поведение; участники эксперимента не были обеспокоены до тех пор, пока экспериментатор не попросил рассказать, насколько им понравилось задание. Существовала также вероятность встретить следующего участника — того, кому они солгали, — позже в кампусе, что привело бы к неприятному социальному конфликту.

Перед нами скорее социальный, а не когнитивный диссонанс. Диссонанс — это необходимость социально и вербально объяснять другим противоречивое поведение или аттитюды. Если люди теряют сон из-за диссонанса, то потому, что им, возможно, придётся объяснять свои поступки, — а не потому что «мозг» не выносит противоречивых элементов. На результат влияют не внутренняя тревога, а два конфликтующих социальных влияния извне:

• экспериментатор, побуждающий человека солгать следующему участнику и тщательно скрывающий это влияние, чтобы его нельзя было использовать как оправдание;
• общество, говорящее человеку, что лгать нельзя, и следующий участник, способный в будущем обратиться с расспросами или претензиями.

Другие формы манипуляций с когнитивным диссонансом включают манипулирование вербальными оправданиями, объяснениями и рассказыванием историй — их можно осмыслить аналогично обсуждению теорий социальных представлений и социального конструкционизма с использованием анализа речи. Например, если экспериментатор внушает участникам, что их выбор — свободный, это имеет огромные последствия для избегания личной ответственности.

Вновь утверждается не то, что эти феномены не существуют, а то, что катарсическое объяснение ничем не помогает. В подобных ситуациях измерялись физиологические изменения — но их следовало бы ожидать и в ситуациях социального конфликта; обнаружение физиологических изменений не доказывает наличие «внутреннего» диссонанса в противовес «внешнему». Напротив, речь идёт о социальных контекстах двух аудиторий с конфликтующими влияниями, чьи «реальные» причины, вероятно, неизвестны и потому неразрешимы. Выявление скрытых источников социального влияния поможет сделать эти феномены поддающимися вмешательствам.

Агрессия и её катарсис

Широко распространено мнение, что у людей есть определённое количество агрессии «внутри» и что её выражение снижает этот «внутренний» уровень. Это иногда используется, например, для оправдания занятий жёсткими видами спорта — особенно теми, кто в них более всего вовлечён.

Однако имеющиеся доказательства говорят об обратном. Роберт Барон не обнаружил никакого катарсического эффекта после того, как участники подверглись деструктивной критике. Брэд Бушмен, Рой Баумейстер и Анджела Стэк обнаружили, что те, у кого была возможность проявить агрессию, после этого становились, если уж на то пошло, ещё более агрессивными. Никакого «внутреннего» снижения агрессии не происходило.

Исследование Дэниела Ванна и соавторов предлагает способ взглянуть на эти результаты: понятие катарсиса агрессии это вербальное объяснение, которое может использоваться как учёными, так и обывателями для оправдания насилия или подкрепления сомнительных в иных отношениях историй. Если спросить человека, почему ему нравится играть в регби или заниматься боксом, истинный ответ, скорее всего, скрыт в его личной и социальной истории, во множестве прошлых социальных событий. Исходя из всего изложенного, нет оснований полагать, что сами игроки знают ответ на этот вопрос. Идея катарсиса полезна для заполнения этого пробела, даже если у говорящего нет твёрдой убеждённости в ней. Часто она сопровождается оговоркой: «Думаю, это потому, что помогает мне выплеснуть всё наружу, я не знаю. В этом есть смысл?». Анализ речи в таких случаях оказывается продуктивнее теорий катарсиса.

Музыка и выражение внутреннего творчества

В качестве заключительного примера разберём область музыки, и здесь исследований ещё меньше. Объяснения исполнения, прослушивания и особенно сочинения музыки часто изобилуют катарсическими трактовками: музыка экспрессивна, композиторы пытаются высвободить нечто и выразить свои внутренние чувства. Считается, что завершение сочинения или исполнения снижает внутреннее напряжение.

Вновь, такие рассуждения выполняют всевозможные риторические и речевые функции, и вовлечённость в музыкальную деятельность изобилует скрытыми или генерализованными социальными событиями, о которых не знают даже сами музыканты. В ответ на вопрос, почему они исполняют, слушают или сочиняют музыку, катарсис оказывается социально полезным ответом: он предотвращает дальнейшие расспросы благодаря своему предположительно скрытому (внутреннему) локусу — слушатели не могут легко опровергнуть то, что «погребено глубоко внутри». Реальные условия музыкальной деятельности вновь кроются в генерализованных социальных событиях, по большей части принадлежащих прошлому.

Один из примеров прослеживания социальных корней музыкального стиля — анализ изменений в стилистике Бетховена, проведённый Тиа ДеНорой. ДеНора показала, как Бетховен развил целостный стиль сосредоточенного слушания и восприятия музыки как исходящей из внутреннего источника, — и проследила вполне реальные социальные основания для этого, такие как необходимость увеличения аудитории на концертах; рост конкуренции между композиторами того времени; развивающаяся риторика «аутентичности»: привязка аутентичности к внутреннему производству музыки означала, что публике необходимо лично присутствовать на выступлении композитора, чтобы услышать «настоящую» интерпретацию.

Хотя детали можно оспаривать, общая картина вновь демонстрирует, что катарсис — это вербальный инструмент влияния на слушателей, а не внутренняя необходимость, уровень которой должен снижаться через выражение. Условия для музыкальной деятельности — исторические и сложные социальные события. Риторика, подразумевающая музыкальное самовыражения и катарсис, полезна для смягчения этой сложности для слушателей, но не подходит для научного объяснения в социальных науках. Представление выражения как исходящего изнутри мешает оспаривать музыкальную экспрессию и способствует формированию аутентичности. Именно социальные влияния лежат в основе музыкальной деятельности, а не катарсис внутренних эмоций. Исследования в этой области должны развиваться с использованием иных методов и объяснений.

В данной работе я предположил, что катарсис и снижение неопределённости — распространённые, но вводящие в заблуждение способы рассуждения о социальных событиях. И это объяснимо: социальные события и условия их возникновения зачастую скрыты как от участников, так и от наблюдателей — поэтому катарсис охотно принимается как исчерпывающее объяснение.

Однако для исследователя в области социальных наук этот путь непродуктивен. Необходимо начать исследовать исторический и социальный контекст, делающий само возникновение «катарсических» событий возможным. Сомнительность катарсических объяснений также проявляется в ряде случаев в виде двусмысленных допущений, принимаемых за «факты», с которыми без сомнений соглашались учёные в социальных науках и, в частности, психологи:

• исключительно на основании личного авторитета Уильяма Джеймса утверждалось, будто младенцы «видят» мир как гудящую неразбериху и должны упрощать его ради выживания;
• заявляется, что религии снижают тревогу, тогда как существует множество примеров церквей, проповедующих «огонь и серу», и тем самым усиливающих её;
• принято утверждать, будто сама агрессия снижает накопление агрессии, хотя имеющиеся доказательства указывают на обратное;
• утверждалось, будто слухи снижают тревогу по поводу той или иной темы, тогда как личные наблюдения автора свидетельствуют об обратном.

В статье были кратко изложены три общих способа замены катарсических объяснений:

• поиск условий социальных событий в скрытых социальных контекстах нескольких типов;
• поиск социального конфликта, возникающего при взаимодействии более чем с одной влиятельной аудиторией;
• рассмотрение катарсиса как способа ведения разговора, эффекты которого обусловлены влиянием на слушателей, а не внутренним снижением тревоги или когнитивной неопределённости.

Хотя эти три предложения не являются окончательными ответами, они предоставляют множество исследовательских возможностей, прежде чем соглашаться на объяснение в терминах катарсиса. Они требуют, чтобы психология описывала исторический и социальный контексты любого изучаемого явления гораздо детальнее, прежде чем теоретизировать. Социальная антропология и другие социальные науки располагают качественными методами для этого и их необходимо интегрировать в психологию. Представленные аргументы указывают на то, что это должно происходить не только в социальной психологии, но и в когнитивной: даже её предмет включает социальные события, происходящие во взаимодействии между людьми, а не изолированные от среды события внутри головы.

Большинство теорий социального познания соглашаются с рассмотрением катарсиса как «внутренними» событиями, направленными «на» людей, но это не является подлинно социальным подходом. В рамках таких теорий разрабатываются не методы определения того, что происходит в чьей-то голове, а используется старая и туманная метафора для обозначения того, что трудно непосредственно увидеть в мире. Эти ограничения не будут преодолены, пока не будет проделана тяжёлая работа по демонстрации социальных событий, формирующих то, как люди общаются с собой и с другими.

С прикладной точки зрения предложенное изменение в мышлении ещё более критично. Вместо диспозиционного, внутреннего объяснения с использованием катарсиса обнаруживается, что именно внешние, потенциально наблюдаемые социальные события нуждаются в изменении в ходе вмешательств. Вместо поиска когнитивного диссонанса где-то внутри человека можно сосредоточиться на конфликтующих социальных отношениях, которые изначально вызывают этот диссонанс. Например, лишь скрытый характер того, что делали Фестингер и Карлсмит, заставляет искать ответы и направления вмешательства внутри человека. Терапевтам не следует поддаваться этому заблуждению.

Из теоретических и прикладных следствий представленных идей вытекает ещё один вывод: психологии необходима трансформация в социальную науку. Изменение взглядов на катарсис и снижение неопределённости, как оно изложено в данной работе, означает превращение в наблюдаемые социальные события тех явлений, которые ранее относились к особой сфере «ментального» или «психологического». Хотя исчерпывающим выводам ещё понадобятся исследования, предложения, сделанные здесь, многочисленны и разнообразны; они позволяют изучать широкий спектр социальных событий в качестве отправных точек для замены теорий катарсиса детальными описаниями исторического и социального контекста.

Вместо объяснения конфликта в терминах «внутреннего» конфликта и его катарсиса через разговоры, психология может проследить условия таких событий в терминах, напрямую понятных представителям других социальных наук. Для многих психологов это, возможно, выглядит пугающе: нарушает границы их традиционной области компетенции. Однако если они смогут «очиститься» от своей внутренней тревоги по поводу этих изменений, они обнаружат заинтересованных коллег в других социальных науках и откроют новые горизонты для исследований.

Переводил Артем Ефремов, редактировал Иван Чистяков, иллюстрации Вероники Романовой. Подписывайтесь на не.психологию, чтобы не пропустить новые материалы!